Роберт Курц о двойственной природе Маркса и марксИЗМЕ как порождении либерализма

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА ЛИБЕРАЛИЗМА

Именно историческое поражение либерализма в борьбе с германским абсолютизмом в значительной мере и способствовало тому, чтобы навсегда приковать возникавших левых (то есть позднейший «социализм») к проблемам либерализма и завести их в длинный исторический тупик. Если нарождавшийся «политический» социализм уже в Англии и во Франции был ответвлением буржуазной филантропии и продуктом внутренних противоречий либерализма, то для Германии это было верно в еще большей степени. Автономный социальный бунт и эти «левые» ответвления либерализма нигде не были идентичными, и неясно, какая связь между ними вообще существовала. Во всяком случае, из-за окутанной туманом истории антикапиталистического подполья она не поддается точному определению, и контекст с самого начала требует истолкования.

Что касается Англии, Томпсон приписывает луддитам характер «переходного движения» (E.P. Thompson. DieEntstehungderenglischenArbeiterklasse. Frankfurta.M., 1987. S.692) и остается тем самым (несмотря на прозорливую критику и сочувствию по отношению к изначальному характеру социального бунта) в круге понятий традиционного марксизма, фактически понимая восстание луддитов как «предшественника» позднейшего, более политически-демократического рабочего движения. Причины этого, конечно же, еще и в том, что якобинско-демократическое понимание революции в его глазах не составляет проблемы, и (государственно-гражданская) «политизация» социальных движений неизбежно предстает как их дальнейшее развитие по восходящей линии. Существование якобинско-демократических течений в английских народных массах того времени, действительно, можно установить, и, возможно, были также многочисленные контакты, пересечения и переходы между луддитскими и буржуазно-демократическими импульсами. Поскольку однако ясно, что существенной целью луддитского бунта была борьба против навязывания капиталистической дисциплины, то весьма сомнительно, играло ли при этом большую роль понятие демократии, и если да, то не понималась ли она в совсем ином, а не государственно-гражданском духе.     

Топмсон сам приводит материал, который обнажает эту логическую линию водораздела между освободительным антимодерном социального бунта и демократически-леволиберальной буржуазной революцией. Так, в письме одного из английских якобинцев говорится: «Мы отрицаем и отвергаем любые контакты с разрушителями машин, поджигателями фабрик, вымогателями денег, грабителями частной собственности или теми, кто устаривают покушения» (E.P. Thompson. Op. cit. S.688 и далее). Это отвращение от всего сердца может с тем же успехом действовать и в обратную сторону.

В действительности соотношение между социальным бунтом и позднейшим «социалистическим рабочим движением» было в высшей степени проблематичным, и его ни в коем случае нельзя понимать как более или менее линейное развитие к «политическому» сознанию, объявляемому более «высоким». Речь, конечно же, шла о трансформации, которая однако же скорее была равнозначна глубокому перелому и ни в коей мере не вела к большему освободительному сознанию – скорее, наоборот. Охотно забывают о том, что отцы-основатели социал-демократии и отцы марксистской церкви были отнюдь не предводителями и организаторами социального бунта, а дезориентированными и морально шокированными либералами. «Дикое», освободительно-антимодерновое социальное движение столь порицалось и принижалось позднейшим марксизмом рабочего движения еще и потому, что это должно было скрыть его собственный позор. Когда социальные бунты были подавлены и затушены методами государственного террора, и возник, собственно говоря, современный социализм из групп добропорядочных реформаторов низших слоев буржуазии, организованных в так называемые рабочие ферейны. «Эти ферейны большей частью создавались свободомыслящими гражданами доброй воли» (J.Rovan. GeschichtederdeutschenSozialdemokratie. Frankfurta.M., 1980. S.4). Большинство основанных таким образом рабочих ферейнов можно уверенно охарактеризовать как своего рода социально-политическую воскресную школу буржуазной филантропии, и уже фигуры основателей современного социализма рабочего движения были не столько бунтарями, сколько первоначально воскресными учителями либерализма, и среди их молитвенных книг были даже писания Бентама, как совершенно невинно признается сам Энгельс.

В основе своей, эти стремления возникли из попытки либерализма в собственных интересах распространить свое влияние на низшие слои буржуазии, «воспитать» их и за пределами фабрик, преподать им в духе Бентама или Мальтуса определенные «закономерности» и основные понятия «политэкономии», воспрепятствовать социальным бунтам или приглушить их и односторонне свести противоречия и ограничения капитализма к абсолютистскому консерватизму. Мы опознаем здесь самые глубины души социал-демократии, которые должны будут определять ее историю вплоть до сегодняшнего дня. Но, как это часто происходит, некоторые из либеральных интеллектуалов, направленных, некоторым образом, как агенты в облике наставников в «опасные» социальные группы, в силу собственного опыта «повернулись в другую сторону». Они увидели ужасные противоречия и социальное лицемерие либерализма и, в конце концов, сменили самопонимание, встав на сторону социальной критики либерализма.

Самыми выдающимися на все время фигурами такого превращения стали Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Часто забывают, что и они оба первоначально выступали как либералы (Маркс был председателем Кельнского рабочего ферейна). Очень важно уяснить себе историческую альтернативу, которая могла вырасти из такого соединения этих новых революционных интеллектуалов с «опасными классами», особенно в связи с вопросом, в какой форме должны организовываться и развиваться далее новые производительные силы. Ведь если отвлечься от косных, обращенных в прошлое моментов социальных бунтов против капиталистической фабричной системы, то можно выявить те их мотивы, которые можно было обобщить и ориентировать на будущее: прежде всего, потребность в свободном времени и деятельности, ориентированной на конкретные потребности (а не «абстрактный труд»), в совместном самоопределении и самосознании (вместо зависимости от слепых рыночных механизмов и / или бюрократической опеки). Могла ли, таким образом, эта новая теоретическая критика либерализма сформулировать такие освободительные мотивы антимодернового социального бунта и связать их с новыми производительными силами – или ей предстояло остаться зараженной принесенными с собой элементами репрессивного либерального мышления? Иными словами, превращал ли возникавший марксизм / социализм этот социальный бунт в осознанный освободительный антимодерн или же он сам, напротив, как я уже упомянул, превращался во вторую теорию модернизации на почве системы товарного производства и его «абстрактного труда»?  

Теория Маркса оставалась в этом отношении в высшей степени противоречивой. Конечно, для понимания теоретических и практических переходов от либерализма к социализму следует учитывать личные обстоятельства и исторический контекст. Маркс и Энгельс не могли уже непосредственно увязать себя с пиком английского социального бунта. Когда движение луддитов было окончательно разгромлено, родившийся в 1818 году Маркс был еще младенцем. Но было бы и впрямь невероятным, если бы Маркс не принес с собой в мир социалистических идей никаких элементов из либеральной доктрины его времени, из которой происходила его мысль.

Именно его философское обобщение капиталистических противоречий в форме «исторического материализма» абсолютизировало технические производительные силы как движущий момент всей истории до такой степени, что даже Маркс не мог полностью отрицать это «позитивистское» предназначение машинной системы, которое можно частично обнаружить уже в книге молодого Энгельса о положении рабочего класса в Англии. Правда, Маркс всегда выражал симпатии к социальным бунтам, но его негативное суждение относительно сознания «разрушителей машин» показывает, что он рассматривал их импульс в основном как ошибочную борьбу против «производительных сил». Хотя он временами указывает на то, что социальное подавление и иррациональная форма организации капитала в сильной мере находит свое выражение и в ее технологическом облике, но этому аспекту, который был самым заметным в глазах социальных бунтарей, уделяется в его теории мало внимания. Можно обнаружить даже скрытое перемигивание с индустриальным навязыванием дисциплины, когда он говорит о рабочем классе, вышколенном «самим механизмом процесса капиталистического производства» (K.Marx. DasKapital. KritikderpolitischenOekonomie. Bd.1. Berlin, 1965. S.791). Для позднейшего марксизма рабочего движения вообще уже не было разницы между новыми производительными силами как человеческим потенциалом и капиталистической технологической формой их проявления; социальное зло капитализма понималось чисто внешне, на социологическом уровне, а близкий облик фабричной и машинной системы (как и продуктов потребления) представал непосредственно как богатство, которое подлежало присвоению.

Подобный взгляд коренился в позитивистском, технико-естественнонаучном и тем самым ограниченном понимании прогресса в либерализме. И это имело свои последствия. Ведь вместе с более или менее некритически понимаемым технологическим обликом фабричной системы было в далеко идущей мере заимствовано и свойственное либерализму представление об абстрактном труде. Либерализм унаследовал его из протестантизма и выпилил на капиталистический лад. Правда, Маркс вообще-то говорил о понятии «абстрактного труда» критически, но и не отграничивал его однозначно от положительного восприятия; критическое и позитивное понимание труда у него постоянно перемешиваются. В прочтении марксизма рабочего движения это превратилось в позитивное преображение протестантской трудовой добродетели (а в учебниках ГДР «абстрактный труд» парадоксальным образом стал государственной доктриной). Это было уже коренное изменение по сравнению с мотивами первоначального социального бунта, носителей которого либеральные тюремщики не случайно все время упрекали в том, что те хотят «работать» всего лишь три или четыре дня в неделю или же испытывают «нерегулярные приступы трудолюбия», если их не подчинять педагогическому принуждению и не сажать на голодный рацион.

То, что марксизм вбил себе при этом в голову, что он представляет «позицию рабочего класса», было весьма сомнительной честью. Ведь бунтарские социальные движения в период исторического возникновения капитализма как раз руками и ногами отбивались от того, чтобы их превращали в «рабочий класс» под игом денег. То, что массовые социальные бунты 18-го – начала 19-го веков были записаны в излюбленную (и инфляционно используемую как раз в отношении «левых уклонистов») марксистскую рубрику леворадикальной или реформистской «мелкобуржуазности», было злонамеренным искажением сути дела. Ведь эти восстания непосредственных производителей и «трудящихся бедняков» не имели ничего общего со старательными или взбесившимися мелкими собственниками и «средними классами» в условиях развитого капитализма. Этот зияющий пробел в социальной категоризации отнюдь не случаен, ведь данной проблематике нет места в теоретической истории модерна. То, что уклонение от репрессивной бентамовской модернизации с самого начала может быть оправданным, не смело упоминаться во всех идеологических лагерях резонеров современной работной каторги.

Тем не менее, Маркс не только критически и до сих пор непревзойденно вскрыл механизмы функционирования «великолепной машины», но и установил связь с мотивами бунтарского, освободительного антимодерна, которые довольно ярко и пронизывающе вошли в его теорию, а именно в форме разоблачения общественного «фетишизма» в обособившихся и превратившихся в самоцель формах, формах капитала. И это обличение ведет к радикальной критике бессознательной социализации через посредство денег и к освобожденной от нее «ассоциации свободных людей», которая воспроизводится путем осознанного восприятия самого себя, без товаров, денег и государства, и использует новые производительные силы ради досуга и наслаждения, а не для бесконечного подавления, конкуренции, все новой и новой трудовой гонки и безграничного накопления. Не случайно Маркс уже в самом начале выразил этот мотив в метафоре мечты: «Тогда окажется, что мир давно уже мечтает о вещи, которую он должен всего лишь осознать, чтобы обладать ею в действительности» (K.Marx, F.Engels. Werke. Bd.1. Berlin, 1976. S.345–346).  (Русский перевод: «При этом окажется, что мир уже давно грезит о предмете, которым можно действительно овладеть, только осознав его» – Письмо Маркса Руге, 1843 // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т.1. С.380–381).       

Своей критикой капиталистического фетишизма, которая имплицитно представляет собой также критику мании работы и производительности, Маркс создал теоретические элементы, которые могли в определенной мере дать освободительному антимодерну социальных бунтов указующие в будущее понятия и преодолеть их ограниченные, обращенные в прошлое моменты. Но проложить мост тогда не удалось, поскольку наиболее организованные и сознательные социальные бунты уже погибли, а самому Марксу мешали либеральные элементы его теории. Его представление о философии как голове и пролетариате как сердце преобразования общества осуществилось не как сплав социального бунта и радикальной критики капиталистического фетишизма, а как соединение либеральной воскресной школы для рабочих с теми элементами Марксовой теории, которые несли оттенок либерализма. Результатом этого стала социал-демократия.

Радикальный, то есть доходящий до самих корней репрессивной и иррациональной истории модернизации сплав освободительного бунтарства и теоретической критики фетишизма модерна до сих пор ждет своего часа. Встать на «позицию рабочего класса», как бы по-боевому это ни звучало, означало на самом деле занять позицию внутри буржуазного, капиталистического мира и его непрерывной, бессознательной модернизации. Хотя в марксизме рабочего движения при случае вспоминали о том, что задачей «рабочего класса» является упразднение вместе со всеми другими социальными классами и самого себя, это оставалось неопределенной задачей, отодвинутой в непредвиденное будущее. Реально-исторически «позиция рабочего класса» стала позицией «труда» как абстрактного, репрессивного принципа, который либерализм всегда пытался навязать «работающим беднякам» и которого его стремящиеся к организационно-политической самостоятельности воскресные ученики теперь, по иронии судьбы, стали требовать для самих себя, поднимая как свой собственный принцип.

Конечно, и социальные бунты, ориентированные на «лучшую жизнь», не могли бы преодолеть позитивное понимание труда как таковое; и они, конечно же, не были свободны от протестантского наследия и, в этом отношении, были теоретически слабы, поскольку им приходилось, в известной мере, выдвигать аргументы против элементов своего собственного «Сверх-Я». Но восстание против «абстрактного труда», тем не менее, оказалось возможным, потому что крестьянско-ремесленное позитивное понимание труда было ориентировано на конкретные потребности и шло рука об руку с традиционной культурой досуга. Социал-демократия же, напротив, была уже вообще не в состоянии отграничить свое позитивное понимание труда от либерализма.

Понимание социального освобождения оказалось, таким образом, отныне заключено в капиталистический принцип деятельности. Социологически ограниченная позиция интересов «рабочего класса» внутри неснятых социальных форм общественной машины товарного производства приковывала собственную волю производителей к колесу рыночной экономики. Эти объективированные формы подавления, то есть сконструированное для капиталистических целей машинное оборудование и фабричная система, «абстрактный труд», экономическая стоимость и деньги как всеобщий социальный посредник в контексте безостановочно пульсирующей капиталистической самоцели, превратились в якобы «нейтральные объекты» борьбы интересов. Их следовало уже не отвергать как нечто неслыханное, не преодолевать, а позитивно использовать.

Из либерализма и его неснятых противоречий был заимствован и ответ на вопрос, как же следует осуществить такое развитие: а именно, путем демократической «революции граждан государства» на почве национальной государственности. На место прямого, реального освобождения путем стряхивания капиталистических посягательств и альтернативного, самоопределяемого использования новых производительных сил встало непрямое, нереальное освобождение в надежде на гражданственность национального государства и его награды и для «работающих бедняков». Ирреальные, почти издевательские обещания Мандевилла, Смита и других были, таким образом, восприняты всерьез и поданы в «гражданском» ключе. Поражение революции 1848 года усилило такую ориентацию, поскольку отделившееся от либерализма «левое крыло», которому пришлось измениться к социализму, истолковало временную победу старых, все еще абсолютистских сил в Германии не с позиции освободительного социального бунта, а с позиции неосуществленных либеральных идеалов или идеологических обещаний.   

Парадоксальная внутренняя увязка социального движения против модерна и либеральной модернизации была не понята и якобы растворена в мнимом «предательстве либерализмом» (или, на языке социологии, капиталистической буржуазией) «своей» собственной национально-государственной революции. На самом же деле, либерализму как потомку-отцеубийце абсолютизма, совершенно не обязательно прибегать к потрясающему общество свержению абсолютистского аппарата, который всегда становился возможным лишь в результате резонанса с чуждыми либеральному мышлению и противоположными, освободительно-антимодерновыми социальными бунтами. То, к чему стремился сам либерализм, могло развиваться и в виде постепенных реформистских сдвигов, поскольку речь шла всего лишь о дальнейшем развитии тех же самых общественных основ.

Однако превратившееся в социализм или «социал-демократию» левое крыло либерализма оставалось зацикленным на формальное, национально-гражданское «освобождение» от абсолютизма. Тем самым оно дополнило лишь относительное либеральное, национальное и государственно-гражданское противоречие с (княжеским) абсолютизмом ложным, «идеалистическим» выводом, став идеологическим наследником невыявленных противоречий в «буржуазной революции». С тех пор оно считает эту революцию вечно незаконченной и продолжает колдовать над ней, хотя уже давно попало в колесо «прекрасной машины». Заключенное в историческую временную петлю, которая замкнута на себе самой и давно уже отработана, оно до бесконечности повторяет «модерн» как «незавершенный проект» (Хабермас), не достигая цели свободного от господства, «коммуникативного действия». Такая возможность априори обречена из-за фетишизированных форм капитала и «абстрактного труда», которыми это течение огородило само себя. Фиксируясь на внутрибуржуазную мнимую альтернативу между бентамовской демократией и абсолютистской, а позднее «праворадикальной» диктатурой, социал-демократизм – если он вообще всерьез опирался на цель социалистического освобождения – был с самого начала и до конца классическим случаем «несчастного сознания» (Гегель).

Эта историческая фиксация социализма на якобы нереализованный либеральный идеал гражданина государства была решающим образом усилена двумя обстоятельствами. Во-первых, лишь крайне левое крыло либерализма было «демократическим» (и не только в Германии), то есть готово к уступкам, в соответствии с которыми и наемные работники должны были пользоваться гражданскими свободами и получить полное право голоса (чтобы тем самым приобрести обязательства в отношении системы предъявляемых к ним требований). Возникавший социализм упорно настаивал на «демократическом» следствии государственно-гражданской революции, не замечая, что он тем самым попадает в ловушку, расставленную Бентамом. Ведь Бентам был демократом лишь постольку, поскольку он, опередив свое время, увидел шанс, путем тотальной открытости и «негативного самоопределения» в железной хватке «абстрактного труда», привести людей к автоматическому самоподавлению и саморегулированию во имя капиталистических принципов, что позволяло разбить бунт непокорных в их собственной голове. После того как социализм фактически позитивно воспринял «абстрактный труд», он, сам того не сознавая, превратился в вариант саморегулирующейся бентамовской демократизации в рамках восхваляемого либерально-демократического следствия государственно-гражданской революции.

Во-вторых, эту фатальную ориентацию подстегивала опять-таки историко-философская доктрина «исторического материализма». Отношение Маркса и Энгельса к таким понятиям, как демократия и нация, вышедшим из либеральной идеологии, было не менее двусмысленным, чем их отношение к капиталистическому понятию труда. Они прекрасно видели, что при «демократической» и национальной форме государственной машины речь все еще идет о репрессивной функции, неотрывной от подчинения людей всемирной экономической машине капитала. Но они не принимали во внимание происходящий при этом «процесс овнутренения» капиталистических норм поведения. Заимствованная из либерализма механическая идея прогресса, которая в облике «исторического материализма» без обиняков определяла капиталистический способ производства как «необходимую стадию развития», просто требовала, чтобы теперь, после абсолютизма, реализовывалось дальнейшее историческое развитие к буржуазной демократии и национальному государству.            

В особенности Маркс сохранял дистанцию по отношению к развитым капиталистическим формам гражданственности и нации, равно как и по отношению к «абстрактному труду», в котором он увидел «сердцевину» капитализма, который следовало преодолеть. Но, сохраняя эту дистанцию, он, как и в своей неясной критике фетишизма модерна, оставался на теоретическом мета-уровне, совершенно непонятном для его современников (а также почти для всех сегодняшних социалистов, демократов и иных несчастных духовных наследников либерального «двоемыслия»). Таким образом, на пару с Энгельсом, разработал некую стратегию из песочницы: как знаменитый «рабочий класс» должен сперва утвердить якобы «исторически необходимую» государственно-гражданскую и национальную конструкцию системы товарного производства, если надо – то даже против «непоследовательной либеральной буржуазии», но только для того, чтобы затем самому взорвать ее с совершенно иными целями. Подобные вымученные и принудительные конструкции ясно показывают, как Маркс попал в ловушку фатального исторического детерминизма в собственной философской доктрине и запутался в неразрешимом противоречии.

Правда, его валившие потоком приверженцы не нуждались в подобных запутанных и хитроумных теоретических тонкостях. Они попросту усвоили «абстрактный труд», демократическую гражданственность и нацию как социалистические цели, одномерно и в позитивном ключе, не усматривая в них никакой мета-критической относительности. И в эпоху после революции 1848 года и до (произошедшего почти одновременно) основания социал-демократии и Германской империи все позднее прославившиеся вожди рабочего движения подталкивались дефицитом либеральной идеологии, как рассказывает об этом в своих воспоминаниях социал-демократический патриарх Аугуст Бебель (1840–1913):

«Размах, приобретенный движением, и огромное значение, которое оно еще могло приобрести, побуждали прозорливых либералов заблаговременно обратить свое внимание на рабочих и завоевать их на сторону своих политических целей (…) Так, начиная с 1860-х годов они использовали тягу рабочих к созданию рабочих союзов и помогали им, пытаясь поставить во главе их своих доверенных лиц (…) Отсюда рабочие толпами стремились в союзы, которые помогали создавать либеральные ораторы (…) В это время машиностроители составляли элиту берлинских рабочих и считались непосредственной гвардией Прогрессивной партии» (A. Bebel. Aus meinem Leben. Bd.1. Berlin, 1946. S.54 и далее, 64).

Бебель, бывший в 1848 году еще ребенком, очевидно, не имел никакого понятия о том, что уже в куда более ранние времена английской индустриализации, в предмартовский период и в ходе революции 1848 года либеральные рабочие союзы уже играли свою роль, и что его почитаемые учителя сами вышли из этой школы. Еще меньше он сознавал в этой связи, что была целая эпоха боевых и массовых социальных бунтов против капитализма, которая была в значительной степени независимой от истории либеральной воскресной школы. И то, что марксисты (и лассальянцы) перерезали пуповину, соединявшую движение с либеральной Прогрессивной партией, казалось ему первым самостоятельным движением «рабочих» против капитализма, а собственное «политическое» рождение из либерального чрева – естественной предпосылкой этого. Более того, возникавший марксизм рабочего движения даже в организационном плане еще в течение нескольких лет оставался в либеральной колее:

«Пока Либкнехт и его друг Бебель организовывали рабочие объединения, в которых они закладывали основы политического и политэкономического образования, они еще долго оставались связанными с «демократическими», то есть леволиберальными партиями, прежде всего, в Саксонии и Вюртемберге. Однако постепенно они пришли к выводу, что либеральная левая не в состоянии осуществить германское единство по демократическому и антипрусскому пути (…)»  (J.Rovan. Geschichte der deutschen Sozialdemokratie. Frankfurt a.M., 1980. S.12).

Нельзя яснее выразить то, что с трудом порывавший родовую пуповину социализм взял на себя осуществление либеральных задач по установлению новой системы отношений буржуазного общества модерна. Движение за социальное освобождение как дальнейшее развитие социального бунта, напротив, могло бы провозгласить лишь свое полнейшее безразличие к задачам типа «установления германского единства». Ведь радикальный отказ от «абстрактного труда» и развитие альтернативного применения новых производительных сил ради досуга и социального самоопределения были бы естественным образом идентичны столь же радикальному отказу от национально-государственной конструкции и принятию курса на иную форму общественного устройства, к примеру, через Советы или комитеты самоуправляющихся единиц, независимо от буржуазно-«национальных» сфер отношений.

Зараженные либеральными национальными грезами и, к тому же, подкрепленные мнимой «научностью» историко-материалистического исторического детерминизма, социалисты и марксисты рабочего движения превратились в пламенных национал-идиотов буржуазного общества. И эту умственную отсталость они сохранили до сегодняшнего дня и на Западе, и на Востоке. Сюда относятся и странные усилия ГДР, пытавшейся даже на стадии собственного упадка скроить «социалистическую немецкую нацию», и соответствующая обработка высказываний Маркса и Энгельса о нации уже в льстивом предисловии к первому тому Сочинений Маркса и Энгельса:

«Подлинно патриотическое мышление и действие наполняли собой жизнь этих величайших немецких ученых и революционеров. Ярчайший пример этого они подали в 1848–1849 гг., когда они страстно выдвинулись в самые первые ряды борцов за национальное единство Германии на демократической основе» (InstitutfürMarxismus-LeninismusbeimZKderSED. Vorwort zur deutschen Ausgabe // Marx-Engels-Werke. Bd.1. Berlin, 1978. S.XV)Быть может, этот дурно пахнущий букет религиозных перлов служит заслуженным наказанием за историко-материалистическое лавирование и стратегические игры в песочнице со стороны Маркса и Энгельса, с которыми они привнесли в социализм свое либеральное наследие и придали опасному безумию национальной идентичности «относительную прогрессивность» в работающем как часы механизме истории. Короче говоря: поскольку освободительный социальный бунт и Марскова теория исторически разминулись и не встретились друг с другом, марксизм (при затушевывании всех несовместимых с этим элементов противоречивых и выходящих за свои собственные пределы мыслей Маркса) свелся к альтернативной буржуазной теории прогресса в пределах системы товарного производства и законов государственной гражданственности. Радикальная критика капиталистических посягательств была заменена в возникавших  «социал-демократических» партиях (которые уже самим своим именем заявили о впадении в бентамовскую систему) внутрисистемной «социальной политикой», а мнимый радикализм был перенесен в область гражданско-национал-государственной риторики. Подобно тому, как либерализм родился из головы абсолютизма, гражданский социализм и национал-социализм вышли из головы либерализма. Разумеется, в 1848 г. и последующие десятилетия никто не мог предположить, что национально-социалистическая понятийная связка приобретет в 20 столетии столь чудовищный уклон. Но идеологическая возможность для этого родилась именно тогда. И подобно тому, как конфликт либерализма с абсолютизмом был отцеубийством в пределах одной и той же исторической семьи, так же было и с конфликтом социализма с либерализмом. При всей внешней противоположности абсолютизма, либерализма и социализма, мы все время имеем дело с тем общим рыночным континуумом, который «темный», невостребованный Маркс характеризовал как фетишизм модерна и которому после 1848 г. суждено было стать в политико-экономических формах наемного труда и производственной рациональности нейтральной и естественной основой общества – без какого-либо противоречия в этом между всеми участвующими силами. Можно сказать даже так: все, что отныне было отвратительным в социализме, было унаследовано от абсолютизма и либерализма.   

 

 Роберт Курц (из «Черной книги капитализма»)

 

(Robert Kurz. Schwarzbuch Kapitalismus. Ein Abgesang auf die Marktwirtschaft. Frankfurt a.M., 1999. S.167–179)

 

Перевод: В.Дамье