Кропоткин П. А.: Великая французская революция 1789-1793

П.А.КРОПОТКИН
ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
1789-1793
ПРЕДИСЛОВИЕ
Чем больше мы изучаем Французскую революцию, тем более мы узнаем, насколько еще несовершенна история этого громадного переворота: сколько в ней остается пробелов, сколько фактов, еще не разъясненных.
Дело в том, что революция, перевернувшая всю жизнь Фран­ции и начавшая все перестраивать в несколько лет, представляет собой целый мир, полный жизни и действия. И если, изучая пер­вых историков этой эпохи, в особенности Мишле, мы поражаемся, видя невероятную работу, успешно выполненную несколькими людьми, чтобы разобраться в тысячах отдельных фактов и парал­лельных движений, — мы узнаем также громадность работы, кото­рую предстоит еще выполнить будущим историкам.
Исследования, обнародованные за последние 30 лет историче­скою школою, которой представителями служат профессор Олар и Историческое общество Французской революции, бесспорно, дали нам в высшей степени ценные материалы, бросающие массу света на акты Революции, на ее политическую историю и на борьбу партий, оспаривавших друг у друга власть.
Тем не менее изучение экономического характера революции, и в особенности столкновений, происходивших на почве экономи­ческой, едва только начато, и, как заметил Олар, целой жизни человека не хватит на такое изучение на основании сохранившихся архивных документов. А между тем нужно признать, что без та­кого изучения политическая история революции остается неполною и даже очень часто совершенно непонятною. Целый ряд новых во­просов, обширных и сложных, возникает, едва только историк ка­сается этой стороны революционного переворота.
С целью выяснить себе некоторые из этих вопросов я начал еще с 1886 г., вернее с 1878 г., несколько частных исследований: первых шагов революции, крестьянских восстаний в 1789 г., борьбы за и против уничтожения феодальных прав, истинных причин дви­жения 31 мая и т. д. К сожалению, я вынужден был ограничиться для этих работ одними коллекциями — весьма, впрочем, бога­тыми — печатных изданий в Британском музее, не имея возмож­ности заняться во Франции работою в архивах.
Но так как читателю трудно было бы ориентироваться в част­ных исследованиях такого рода, не имея общего изложения всего развития революции, я вынужден был дать более или менее после­довательный рассказ событий. Я не стал, однако, повторять так часто уже рассказанную драматическую сторону главных эпизодов того времени, но я постарался употребить в дело результаты но­вейших исследований, чтобы осветить внутреннюю связь и причины различных событий, из которых сложился переворот, заканчиваю­щий собою XVIII в.
Метод, состоящий в изучении революции путем исследования в отдельности различных частей выполненного ею, имеет, конечно, свои недостатки: он неизбежно ведет к повторениям. Я предпочел, однако, подвергнуться этому последнему упреку, надеясь лучше запечатлеть таким образом в уме читателя различные течения мысли и деяний, столкнувшиеся во время Французской револю­ции, — течения, настолько обусловленные самой сущностью чело­веческой природы, что они неизбежно встретятся и в исторических событиях будущего.
Писатели, знакомые с историей революции, знают, как трудно избежать фактических ошибок в частностях тех страстных столк­новений, развитие которых приходится излагать. Я буду поэтому чрезвычайно признателен тем, кто укажет мне ошибки, вкравшиеся в мою работу. И я уже выражаю мою глубочайшую признатель­ность моим друзьям, Джемсу Гильому и профессору Эрнесту Нису, которые были так добры, что прочли мою рукопись и кор­ректуры и помогли мне своими обширными познаниями и своим критическим умом.
Лондон, 15 марта 1909.
 
ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1919 г.
Первое русское издание этой книги вышло в Лондоне в июле 1914 г., за несколько недель до объявления войны. В него вошли некоторые поправки, не успевшие войти во французское, англий­ское, немецкое и итальянское издания. В теперешнее издание я внес только некоторые случайные поправки шероховатостей слога и при­бавляю алфавитный указатель, за составление которого приношу глубокую благодарность моим друзьям Н. К. и Н. А. Лебедевым.
Москва, февраль1918.
I
ДВА ГЛАВНЫХ ТЕЧЕНИЯ РЕВОЛЮЦИИ
Два главных течения подготовили и совершили революцию. Одно из них — наплыв новых понятий относительно политического переустройства государства — исходило из буржуазии. Другое дей­ствие для осуществления новых стремлений исходило из народных масс: крестьянства и городского пролетариата, стремившихся к не­посредственному и осязательному улучшению своего положения. И когда эти два течения совпали и объединились ввиду одной, вна­чале общей им цели и на некоторое время оказали друг другу взаимную поддержку, тогда наступила революция.
Философы XVIII в. давно уже подрывали основы современных им культурных государств, где и политическая власть, и громад­ная доля богатства принадлежали аристократии и духовенству, тогда как народная масса оставалась вьючным животным для сильных мира. Провозглашая верховное владычество разума, вы­ступая с проповедью веры в человеческую природу, в то, что при­рода человека, испорченная разного рода учреждениями, порабо­тившими ее в течение исторической жизни, проявит все свои хо­рошие стороны, как только ей будет возвращена свобода, фило­софы открыли перед человечеством широкие, новые горизонты. Ра­венство всех людей без различия рода и племени, обязанность вся­кого гражданина, будь он король или крестьянин, повиноваться закону, установленному представителями народа и считающемуся выражением общей воли; наконец, свобода договоров между сво­бодными людьми и уничтожение феодальной, крепостной зависи­мости — эти требования философов, связанные в одно целое бла­годаря духу системы и методичности, свойственному французскому мышлению, несомненно, подготовили в умах падение старого строя.
Но этого одного было бы недостаточно, чтобы вызвать револю­цию. От теории предстояло перейти к действию, от созданного в воображении идеала — к его осуществлению на практике; а по­тому обстоятельства, которые в известный момент дали француз­скому народу возможность сделать этот шаг — приступить к осу­ществлению намеченного идеала, приобретают особую важность для истории.
С другой стороны, задолго еще до 1789 г. Франция вступила в период небольших народных восстаний. Восшествие на престол Людовика XVI в 1774 г. послужило сигналом к целому ряду го­лодных бунтов. Они продолжались до 1783 г., после чего насту­пило относительное затишье. Но затем начиная с 1786, а особенно с 1788 г. крестьянские восстания возобновились с новой силой. Если в первом ряде бунтов главным двигателем был голод, то теперь, хотя недостаток в хлебе все еще оставался одною из сущест­венных причин, главною чертою бунтов являлся отказ от платежа феодальных (крепостных) повинностей. Число бунтов все росло вплоть до 1789 г., и, наконец, в 1789 г. они охватили весь восток, северо- и юго-восток Франции.
Строй общества, таким образом, расшатывался. Однако сами по себе крестьянские восстания еще не составляют революции, даже если они принимают такие грозные формы, как пугачевский бунт, происходивший у нас в 1773 г. Революция есть нечто неиз­меримо большее, чем ряд восстаний в деревнях и городах; боль­шее, чем простая борьба партий, как бы кровопролитна она ни была; большее, чем уличная война, и гораздо большее, чем простая перемена правительства, подобная тем, какие происходили во Фран­ции в 1830 и 1848 гг. Революция — это быстрое уничтожение, на протяжении немногих лет, учреждений, устанавливавшихся веками и казавшихся такими незыблемыми, что даже самые пылкие ре­форматоры едва осмеливались нападать на них. Это — распадение, разложение в несколько лет всего того, что составляло до того времени сущность общественной, религиозной, политической и эко­номической жизни нации; это — полный переворот в установленных понятиях и в ходячих мнениях по отношению ко всем сложным от­ношениям между отдельными единицами человеческого стада.
Это, наконец, зарождение новых понятий о равенстве в отно­шениях между гражданами, которые скоро становятся действитель­ностью и тогда начинают распространяться на соседние нации, перевертывают весь мир и дают следующему веку его лозунги, его задачи, его науку — все направление его экономического, полити­ческого и нравственного развития.
Чтобы достигнуть таких крупных результатов, чтобы движе­ние приняло размер революции, как это было в 1648—1688 гг. в Англии и в 1789—1793 во Франции, еще недостаточно было того, чтобы среди образованных классов проявилось известное идейное течение, как бы это течение ни было глубоко; недоста­точно было и одних народных бунтов, как бы они ни были много­численны и как бы широко они ни распространялись. Нужно было, чтобы революционное действие, исходящее из народа, совпало с движением революционной мысли, шедшим обыкновенно до тех пор от образованных классов. Нужно было, чтобы они, хотя на время, подали друг другу руку.
Вот почему Французская революция, как и Английская, прои­зошла в тот момент, когда буржуазия, обильно черпавшая свои мысли из философии своего времени, дошла до сознания своих прав, создала новый план политического устройства и, сильная своими знаниями, готовая к упорной работе, почувствовала себя способной взять в свои руки управление, вырвав его из рук двор­цовой аристократии, которая своею неспособностью, легкомыслием и расточительностью вела государство к полному разорению. Но буржуазия и интеллигентные классы сами по себе ничего бы не сделали, если бы благодаря различным условиям не всколых­нулась крестьянская масса и не дала бы целым рядом восстаний, длившихся четыре года, возможность недовольным элементам сред­них классов бороться с королем, двором и бюрократиею, низверг­нуть старые учреждения и совершенно изменить политический строй государства.
История этого двойного движения еще не рассказана. История Великой французской революции была написана много раз с точки зрения самых различных партий; но до сих пор историки зани­мались главным образом политической историей, историей побед, одержанных буржуазией над придворной партией и над защитни­ками старых, монархических учреждений. Вследствие этого мы очень хорошо знакомы с умственным пробуждением, предшество­вавшим революции; мы знаем общие начала, господствовавшие в революции и нашедшие себе выражение в ее законодательстве; мы восхищаемся великими идеями, которые она бросила в мир и проведение которых в жизнь заняло затем весь XIX в. Одним сло­вом, парламентская история революции, ее войны и ее политика изучены и рассказаны во всех подробностях. Но народная история революции еще не написана. Роль народа — деревень и городов — в этом движении никогда еще не была полностью изучена и рас­сказана. Из двух течений, совершивших революцию, течение умст­венное известно; но другое течение — народное действие — еще очень мало затронуто.
Наше дело — дело потомков тех, кого современники называли «анархистами», — изучить это народное движение или по край­ней мере указать его главные черты.
II
ИДЕЙНОЕ ТЕЧЕНИЕ
Чтобы понять идеи, вдохновлявшие буржуазию 1789 г., нужно обратиться к их воплощениям, т. е. к современным государствам.
Та форма культурных государств, которую мы наблюдаем в настоящее время в Европе, еще только намечалась в конце XVIII в. Сосредоточение власти еще не достигло тогда ни такого совершенства, ни такого единообразия, какие мы видим теперь.
Грозная машина, благодаря которой все мужское население страны, готовое к войне, приводится теперь в движение по прика­занию из столицы и несет разорение в деревни и горе в семьи, тогда еще не существовала. Этих стран, покрытых сложною адми­нистративною сетью, где личности администраторов совершенно стушевываются в бюрократическом рабстве и машинальном под­чинении перед приказаниями, исходящими от центральной воли; этого пассивного повиновения граждан закону и этого поклонения закону, парламенту, судебной власти и ее агентам, развившимся с тех пор; этой иерархии дисциплинированных чиновников; этой сетишкол, содержимых или руководимых государством, где пре­подается повиновение власти и ее обожание; этой промышленности, давящей рабочего, целиком отданного государством в руки хозяев; торговли, скопляющей неслыханные состояния в руках тех, кто за­хватил землю, каменноугольные копи, пути сообщения и другие естественные богатства, и доставляющей громадные средства го­сударству; наконец, нашей науки, которая, освободив мысль, уве­личила в сотни раз производительные силы человечества, но вместе с тем стремится подчинить эти силы праву сильного и го­сударству, — ничего этого до революции не существовало.
Однако задолго до того времени, когда раздались первые рас­каты революции, французская буржуазия — третье сословие — уже составила себе понятие о том, какой политический организм дол­жен был развиться, по ее мнению, на развалинах феодальной мо­нархии. Весьма возможно, что английская революция помогла французской буржуазии понять, какую именно роль ей суждено будет играть в управлении обществом. Несомненно и то, что энергии революционеров во Франции был дан толчок американ­скою революциею. Но уже с начала XVIII в. изучение государ­ственных вопросов и того политического строя, который мог бы возникнуть на почве представительного правления (конституции), сделалось — благодаря Юму, Гоббсу, Монтескье, Руссо, Вольтеру, Мабли, д'Аржансону и др. — любимым предметом исследований, причем благодаря Тюрго и Смиту к нему присоединилось изуче­ние экономических вопросов и роли собственности в политическом устройстве государств.
Вот почему задолго до того времени, когда вспыхнула револю­ция, идеал централизованного, благоустроенного государства под управлением классов, обладающих земельною и промышленною соб­ственностью или же занимающихся свободными профессиями, на­мечается и излагается во множестве книг и брошюр, откуда дея­тели революции черпали впоследствии свое вдохновение и свою обдуманную энергию.
И вот почему французская буржуазия, вступая в 1789 г. в ре­волюционный период, уже отлично знала, чего хочет. Правда, она тогда еще не стояла за республику (стоит ли она за нее теперь?), но она не хотела королевского произвола, не признавала правления принцев и двора и отрицала привилегии дворянства, которое за­хватывало главные правительственные должности, но умело только разорять государство, точно так же как оно разоряло свои соб­ственные громадные поместья. Чувства у передовой буржуазии были республиканские в том смысле, что она стремилась к респуб­ликанской простоте нравов по примеру молодых американских рес­публик; но она желала также и прежде всего перехода управления в руки имущих классов.
По своим религиозным убеждениям буржуазия того времени не доходила до атеизма; она скорее была «свободомыслящей»; но и вместе с тем она не питала вражды и к католицизму. Она нена­видела только церковь с ее иерархией, с ее епископами, держав­шимися заодно с принцами, и с ее священниками — послушными орудиями в руках дворянства.
Буржуазия 1789 г. понимала, что во Франции наступил момент (как он наступил 140 годами раньше в Англии), когда третье сословие станет наследником власти, выпадающей из рук монар­хии; и она уже обдумала заранее, как ей распорядиться с этой властью.
Идеалом буржуазии было дать Франции конституцию на ма­нер английской. Роль короля должна была быть сведена к роли инстанции, утверждающей волю парламента, иногда, впрочем, вла­стью, удерживающей равновесие между партиями; но главным образом король должен был служить символом национального единства. Настоящая же власть должна была быть выборною и находиться в руках парламента, в котором образованная буржуа­зия, представляющая деятельную и думающую часть нации, гос­подствовала бы над всеми остальными сословиями.
Вместе с тем в планы буржуазии входило упразднение всех местных или частных властей, представлявших независимые (ав­тономные) единицы в государстве. Сосредоточение всех правитель­ственных сил в руках центральной исполнительной власти, находя­щейся под строгим контролем парламента, было ее идеалом. Этой власти все должно повиноваться в государстве. Она должна будет держать в своих руках все отрасли управления: взимание налогов, суд, военные силы, школы, полицейский надзор и, наконец, общее руководство торговлей и промышленностью — все! Но рядом с этим, говорила буржуазия, следует провозгласить полную сво­боду торговых сделок; промышленным предпринимателям следует предоставить полную возможность эксплуатировать все естествен­ные богатства страны, а вместе с тем и рабочих, отдавая их на произвол тех, кому угодно будет дать им работу.
При этом государство должно, утверждали они, способствовать обогащению частных лиц и накоплению больших состояний. Этому условию буржуазия того времени неизбежно придавала большое значение, так как и самый созыв Генеральных штатов был вызван необходимостью бороться с финансовым разорением государства.
Не менее ясны были экономические понятия людей третьего сословия. Французская буржуазия читала и изучала труды отцов политической экономии Тюрго и Адама Смита. Она знала, что их теории уже прилагаются в Англии, и смотрела на экономическую организацию своих соседей, английских буржуа, с такой же за­вистью, как и на их политическое могущество. Она мечтала о пере­ходе земель в руки буржуазии, крупной и мелкой, и об эксплуата­ции ею естественных богатств страны, остававшихся до сих пор не­производительными в руках дворянства и духовенства. И в этом союзницею городской буржуазии являлась мелкая деревенская бур­жуазия, численность которой была уже значительна, раньше чем революция увеличила этот класс собственников. Наконец, француз­ская буржуазия уже предвидела быстрое развитие промышлен­ности и крупного производства благодаря машинам, заморской тор­говле и вывозу промышленных изделий; а затем ей уже рисовались богатые рынки Востока, крупные финансовые предприятия и быст­рый рост огромных состояний.
Она понимала, что для достижения этого идеала ей прежде всего требовалось порвать связь крестьянина с деревней. Ей нужно было, чтобы крестьянин мог и вынужден был покинуть свое род­ное гнездо и направиться в город для приискания какой-нибудь работы; ей нужно было, чтобы он переменил хозяина и начал бы обогащать промышленность, вместо того чтобы платить помещику всякие повинности, хотя и очень тяжелые для крестьянина, но в сущности мало обогащавшие барина. Нужно было, наконец, чтобы в финансах государства водворилось больше порядка, чтобы налоги было легче платить и чтобы они вместе с тем приносили больше дохода казне.
Буржуазии нужно было, одним словом, то, что политэкономы называли «свободой промышленности и торговли», т. е., с одной стороны, освобождение промышленности от мелочного и мертвя­щего надзора государства, а с другой стороны, полной свободы в эксплуатации рабочего, лишенного всяких прав самозащиты. Уничтожение государственного вмешательства, которое только стес­няло предпринимателя, уничтожение внутренних таможен и вся­кого рода стеснительных законов и вместе с тем уничтожение всех существовавших до того времени ремесленных союзов, гильдий, цеховой организации, которые могли бы ограничивать эксплуата­цию наемного труда. Полная «свобода» договоров для хозяев — и строгое запрещение всяких соглашений между рабочими. «Laisserfaire» («Пусть действуют») для одних — и никакой возможности объединяться для других!
Таков был двойной план, намечавшийся в умах. И как только представилась к тому возможность, французская буржуазия, сильная своими знаниями, ясным пониманием своей цели и своим на­выком в «делах», взялась, уже не колеблясь ни относительно об­щей цели, ни относительно деталей, за проведение своих взглядов в жизнь. Она принялась за дело так сознательно, с такой энергией и последовательностью, какой совершенно не было у народа, так как народ не выработал, не создал себе общественного идеала, ко­торый он мог бы противопоставить идеалу господ членов третьего сословия.
Было бы, конечно, несправедливо утверждать, что буржуазия 1789 г. руководилась исключительно узкоэгоистическими расчетами. Если бы так было на деле, она бы никогда ничего не добилась. Для больших преобразований всегда нужна известная доля идеа­лизма. И действительно, лучшие представители третьего сословия воспитывались на философии XVIII в. — этом глубоком источ­нике, носившем в зародыше все великие идеи позднейшего вре­мени. Истинно научный дух этой философии, ее глубоко нравствен­ный характер — даже там, где она осмеивала условную мораль, — ее вера в ум, в силу и величие освобожденного человека, раз только он будет жить в обществе равных себе, ее ненависть к деспотиче­ским учреждениям — все это мы находим у революционеров того времени. Иначе откуда почерпнули бы они силу своих убеждений и преданность им, которую они проявили в великой борьбе?
Нужно также признать и то, что среди людей, больше всего работавших над осуществлением программы буржуазии, некоторые искренне верили, что обогащение отдельных лиц — лучший путь к обогащению всего народа. Это писалось тогда с полным убеж­дением лучшими политэкономами, начиная с Адама Смита.
Но как бы ни были высоки отвлеченные идеи свободы, равен­ства и свободного прогресса, одушевлявшие искренних людей из буржуазии 1789—1793 гг., мы должны судить об этих людях на основании их практической программы, на основании приложения их теории к жизни. Как воплотится данная отвлеченная идея в действительной жизни? Вот что дает нам мерило для ее оценки.
И вот, хотя буржуазия 1789 г., несомненно, вдохновлялась идеями свободы, равенства (перед законом) и политического и ре­лигиозного освобождения, мы видим, однако, что как только эти идеи облекались в плоть и кровь, они выражались именно в той двойной программе, которую мы только что изложили: свобода пользования всевозможными богатствами в видах личного обога­щения и свобода эксплуатации человеческого труда без всякой за­щиты для жертв этой эксплуатации. При этом такая организация политической власти, переданной в руки буржуазии, при которой свобода эксплуатации труда была бы вполне обеспечена. И мы скоро увидим, какая страшная борьба разгорелась в 1793 г., когда часть революционеров захотела пойти дальше этой программы для действительного освобождения народа.
III
НАРОДНОЕ ДЕЙСТВИЕ
А народ? В чем состояла его идея? Народ также испытал до некоторой степени влияние филосо­фии XVIII в. Тысячами окольных путей великие принципы сво­боды и равенства проникали в деревни и в рабочие кварталы боль­ших городов. Почтение к королевской власти и аристократии ис­чезало. Идеи равенства доходили даже до самых темных углов. В умах вспыхивал уже огонек возмущения, бунта. Надежда на близкую перемену заставляла сильнее биться сердца у самых за­битых людей. «Не знаю, что такое случится, но что-то должно слу­читься, и скоро», — говорила в 1787 г. одна старуха Артуру Юнгу, путешествовавшему по Франции накануне революции. Это «что-то» должно было принести облегчение народному бедствию.
Недавно был поднят вопрос о том, имелись ли элементы социа­лизма в движении, предшествовавшем революции, и в самой рево­люции? Слова «социализм» там, конечно, не было, потому что са­мое это слово появилось только в половине XIX в. Понятие о го­сударственном капитализме тогда, конечно, не занимало того гос­подствующего положения, какое оно заняло теперь, так как труды творцов социал-демократического «коллективизма» Видаля и Пеккера появились только в 40-х годах прошлого столетия. Но когда читаешь произведения предвестников революции, то поражаешься, видя, насколько они проникнуты мыслями, составляющими сущ­ность современного социализма.
Две основные мысли: равенство всех граждан в праве на землю и то, что мы теперь называем коммунизмом, — насчитывали убежденных сторонников как среди энциклопедистов, так и среди популярных писателей того времени, как Мабли, д'Аржансон и многие другие, менее известные. Так как крупная промышленность была тогда еще в пеленках и главным орудием эксплуатации че­ловеческого труда являлась земля, а не фабрика, только что воз­никавшая в это время, то понятно, что мысль философов, а позднее и мысль революционеров XVIII в. направлена была главным об­разом на владение землею. Мабли, повлиявший на деятелей рево­люции гораздо больше, чем Руссо, еще в 1768 г. требовал (в своих «Сомнениях в естественном и основном порядке обществ» — «Doutes sur 1'ordre naturel et essentiel des societes») равенства всех в праве на землю и в общей собственности на нее. Право народа на всю поземельную собственность и на все естественные богатства: леса, реки, водопады и проч. — было господствующею идеею у предвест­ников революции, а также и у левого крыла народных революцио­неров во время самой революционной бури.
К сожалению, эти коммунистические стремления не выража­лись у мыслителей, желавших блага народу, в ясной, определенной форме. В то время как у просвещенной буржуазии освободитель­ные идеи находили себе выражение в целой программе политиче­ской и экономической организации, идеи народного освобождения и экономических преобразований преподносились народу лишь в форме неясных стремлений к чему-то. Нередко в них ничего не было, кроме простого отрицания. Те, которые обращались к на­роду, не старались выяснить, в какую форму могут вылиться в действительной жизни их пожелания или их отрицания. Они даже как будто не хотели выражаться более точно. Сознательно или бессознательно, они как будто думали: «К чему говорить на­роду о том, как организоваться в будущем? Это только охладит его революционный порыв. Пусть только у него хватит сил для нападения на старые учреждения. А там видно будет, как устро­иться».
Сколько социалистов и анархистов рассуждают по сию пору таким же образом! Нетерпеливо стремясь приблизить день вос­стания, они называют усыпляющими теориями всякую попытку сколько-нибудь выяснить то, что революция должна стараться ввести.
Нужно сказать также, что важную роль играло при этом не­знакомство писателей — по большей части горожан и людей каби­нетной работы — с формами промышленной и крестьянской народ­ной жизни. В таком, например, собрании людей образованных и опытных в «делах» — юристов, журналистов, торговцев, — каково было Национальное собрание, нашлось всего два или три законо­веда, хорошо знакомых с феодальными правами; известно также, что представителей крестьян, знакомых с нуждами деревни по соб­ственному опыту, было в этом Собрании весьма мало.
Вот почему мысль народа выражалась главным образом в фор­мах чисто отрицательных: «Будем жечь уставные грамоты (terriers), в которых записаны феодальные повинности! Долой десятину; ни­чего не платить попам! Долой госпожу Вето (королеву Марию-Антуанету)! На фонарь аристократов!» Но кому достанется освобож­денная земля? Кому пойдет наследство гильотинированных ари­стократов? Кто завладеет властью, ускользавшею из рук г-на Вето и ставшею в руках буржуазии гораздо большей силою, чем она была при старом порядке? На эти вопросы у народа не было ответа.
Это отсутствие у народа ясного понятия о том, чего он может ждать от революции, наложило свой отпечаток на все движение. В то время как буржуазия шла твердым и решительным шагом к обоснованию своей политической власти в государстве, построен­ном сообразно ее соображениям, народ колебался. Особенно в го­родах он вначале даже как будто не знал, как воспользоваться в своих интересах завоеванною властью. А когда впоследствии проекты земельных законов и уравнения состоянии стали наме­чаться более ясно, им пришлось столкнуться с собственническими предрассудками, которыми были проникнуты даже люди, искренно ставшие на сторону народа.
Подобное же столкновение произошло и в понятиях о полити­ческом устройстве государства. Оно особенно ярко заметно в борьбе между правительственными предрассудками демократов того времени и новыми идеями, зарождавшимися в массах отно­сительно политической децентрализации, и в той преобладающей роли, которую народ хотел предоставить своим городским управам, «отделам» (секциям) в больших городах и сельским обществам в деревнях. Из этого источника произошел целый ряд кровавых столкновений, вспыхнувших в Конвенте. Из этого же произошла неопределенность результатов революции для народа, за исключе­нием того, что касалось отнятия земель у светских и церковных владетелей и освобождения этих земель от феодальных повинно­стей.
Но если в смысле положительном идеи народа оставались не­ясными, то в смысле отрицательном они были в некоторых отно­шениях вполне определенны.
Во-первых, ненависть бедняка ко всей праздной, ленивой, раз­вращенной аристократии, господствовавшей над ним, в то время как гнетущая нужда царила в деревнях и темных закоулках боль­ших городов; эта ненависть была совершенно определенна. Затем, ненависть к духовенству, потому что оно сочувствовало скорее аристократии, чем кормившему его народу. Ненависть ко всем учреждениям старого порядка, которые, не признавая за бедными никаких человеческих прав, делали их бедность еще более тяжелой. Ненависть к феодальному, т. е. крепостному, строю с его повин­ностями, удерживавшими крестьян в подчинении помещику, хотя личная их зависимость уже перестала существовать. Наконец, от­чаяние, овладевавшее крестьянином в неурожайные годы, когда он видел, как земля остается необработанной в руках помещиков и служит только для дворянских развлечений, в то время как голод свирепствует в деревнях.
Вот эта-то ненависть, медленно назревавшая в течение всего XVIII в., по мере того как все резче и резче становился эгоизм богатых, эта потребность в земле, этот протест голодного и возму­щенного крестьянина против помещика, не допускавшего его до земли, и пробудили начиная с 1788 г. бунтовской дух в народе. Эта же ненависть, эта же потребность вместе с надеждою на успех поддерживали в течение 1789—1793 гг. непрерывные крестьянские бунты, и эти бунты дали буржуазии возможность свергнуть ста­рый порядок и организовать свою власть на началах представи­тельного правления, а крестьянам и городскому пролетариату — возможность окончательно освободиться от феодальной (крепост­ной) зависимости.
Без этих восстаний, без полной дезорганизации провинциаль­ных деревенских властей, произведенной крестьянами, без той го­товности тотчас же вооружаться и идти против королевской власти по первому зову революционеров, какую проявил народ в Париже и в других городах, все усилия буржуазии остались бы, несо­мненно, без результата. Но именно этому вечно живому источнику революции — народу, готовому взяться за оружие, историки рево­люции до сих пор не отдали той справедливости, которую обязана отдать ему история цивилизации.
IV
НАРОД НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ
Излишне было бы долго останавливаться здесь на описании положения крестьянства и бедных классов городского населения накануне 1789 г. Все историки великой революции посвятили этому предмету ряд красноречивых страниц. Народ стонал под тяжестью налогов, взимаемых государством, оброка, платимого помещику, десятины, получаемой духовенством, и барщины, требуемой всеми тремя. Население целых местностей было доведено до нищеты. В каждой провинции толпы в 5, 10, 20 тыс. человек — мужчин, женщин и детей — бродили по большим дорогам. В 1777 г. была официально установлена цифра в 1100 тыс. нищих. В деревнях голод стал хроническим; он повторялся через короткие проме­жутки времени и опустошал целые провинции. Крестьяне массами покидали тогда свои деревни в надежде найти где-нибудь лучшие условия — надежде, конечно, тщетной. Вместе с тем в городах число бедных росло с каждым годом. Хлеба постоянно не хватало, а так как городские управы оказались неспособными доставлять на рынки нужное количество хлеба, то голодные бунты, всегда со­провождавшиеся избиениями народа, стали обычным явлением в жизни Франции.
С другой стороны, изнеженная аристократия XVIII в. растра­чивала в безумной, нелепой роскоши громадные состояния — сотни тысяч, миллионы франков годового дохода. Реакционные историки вроде Тэна могут, конечно, приходить в восторг от образа жизни этой аристократии, потому что они видят его издали, 100 лет спустя, и знают только по книгам; но в действительности за регу­лируемыми танцмейстером внешними формами, за всею шумною расточительностью скрывалась самая грубая чувственность, отсут­ствие всякого интереса, всякой мысли, даже простых человеческих чувств. Скука поэтому постоянно стучалась в двери этих богачей, и, чтобы развлечься, они прибегали ко всяким самым пустым, даже самым ребяческим забавам.
Что такое представляли собою эти аристократы, явно обнару­жилось, когда наконец разразилась революция и когда все они, ни­сколько не думая защищать «своего» короля и «свою» королеву, поспешили бежать за границу и призывать оттуда иностранцев, чтобы они защитили их от восставшего народа. Их нравственное достоинство и степень «благородства» их характеров достаточно обнаружились также в жизни колонии этих эмигрантов в Кобленце, Брюсселе, Турине, Митаве.
Противоположности роскоши и нищеты, которыми так изоби­ловал XVIII в., прекрасно описаны всеми историками великой революции. К ним нужно прибавить только одну черту, значение которой особенно ясно выступает перед нами при изучении совре­менного положения крестьян в России.
Бедственное положение громадного большинства французского крестьянства было, несомненно, ужасно. Оно, не переставая, ухуд­шалось с самого начала царствования Людовика XIV, по мере того как росли государственные расходы, а роскошь помещиков принимала тот утонченный и сумасбродный характер, на который ясно указывают некоторые мемуары того времени. Особенно невы­носимыми делались требования помещиков оттого, что значитель­ная часть аристократии была в сущности разорена, но скрывала свою бедность под внешнею роскошью, а потому старалась выжать из крестьян как можно больше дохода, требуя от них уплаты мель­чайших денежных и натуральных повинностей, когда-то установ­ленных обычаем. Через посредство своих управляющих дворяне обращались с крестьянами с суровостью настоящих ростовщиков. Обеднение дворянства превратило дворян в их отношениях с быв­шими крепостными в настоящих буржуа, жадных до денег, но вместе с тем неспособных найти какие-нибудь другие источники дохода, кроме эксплуатации старых привилегий—остатков фео­дальной эпохи, т. е. крепостного права. Вот почему мы находим в исторических документах прямые указания на то, что требова­тельность помещиков по отношению к платежам крестьян заметно усилилась за последние 15 лет перед 1789 г., в царствование Лю­довика XVI.
Но если историки великой революции вполне правы, когда рисуют в самых мрачных красках положение крестьян, было бы ошибочно утверждать, что другие историки, например Токвиль, ошибаются, когда говорят об улучшении положения деревенского населения. В действительности в деревнях наблюдалось двоякое явление: обеднение крестьянской массы и улучшение положения некоторых из крестьян.
Крестьянские массы разорялись. С каждым годом их сущест­вование становилось все более и более неустойчивым; малейшая засуха вела к недороду и голоду. Но рядом с этим создавался — особенно там, где раздробление дворянских имений шло быстрее, — новый класс отдельных зажиточных крестьян, стремившихся под­няться над своими односельчанами. В деревнях появились дере­венские буржуа, крестьяне побогаче, и именно они перед револю­цией стали первые протестовать против феодальных платежей и требовать их уничтожения. Именно они в течение четырех или пяти лет революции упорно требовали, чтобы отмена феодальных прав произведена была без выкупа, посредством конфискации дворян­ских земель и их раздробления; и они же в 1793 г. ожесточеннее всех нападали на разных «бывших» (ci-devant): бывших дворян, бывших помещиков.
В рассматриваемое время, накануне революции, именно благо­даря им, крестьянам, занимавшим видное положение в деревне, на­дежда стала проникать в села и стал назревать бунтовской дух.
Следы этого пробуждения очень ясны: начиная с 1786 г. вос­стания учащаются все более и более. И нужно сказать, что если отчаяние и нищета толкали народ к бунту, то надежда на улучшение вела его к революции.
Как и все революции, революция 1789 г. совершилась благо­даря надежде достигнуть тех или иных крупных результатов.
Без этого не бывает революции.
V
БУНТОВСКОЙ ДУХ. ВОССТАНИЕ
Новое царствование почти всегда начинается какими-нибудь реформами. Так же началось и царствование Людовика XVI. Че­рез два месяца после своего восшествия на престол король при­звал в министерство писателя-экономиста Тюрго, а месяц спустя назначил его главным контролером финансов. Вначале он даже за­щищал его против той резкой враждебности, которую Тюрго — политэконом, буржуа, бережливый правитель и враг тунеядствую­щей аристократии — должен был неминуемо встретить при дворе.
Провозглашение свободы хлебной торговли в сентябре 1774г.*, отмена барщины в 1776 г. и уничтожение в городах старых кор­пораций и цеховых старшин, служивших только к поддержанию своего рода промышленной аристократии, — все эти меры неизбежно должны были возбудить в народе некоторую надежду на реформы. Видя, как падают внутренние таможни, воздвигнутые по всей Франции помещиками и мешавшие свободному обращению хлеба, соли и других предметов первой необходимости, бедняки радовались этому началу уничтожения возмутительных привилегий дворянства. Более зажиточные крестьяне радовались также отмене круговой поруки в уплате податей. Наконец, в 1779 г. были унич­тожены «право мертвой руки»** и личная крепостная зависимость в поместьях короля; а в следующем году решено было отменить пытку, все еще практиковавшуюся до того времени в уголовных делах в самых ужасных формах, установленных указом 1670 г.***
* До этого времени фермер не мог продавать свой хлеб раньше, чем по про­шествии трех месяцев после его уборки. Продавать в эту пору имел право только помещик в силу феодальной привилегии, дававшей ему возможность продавать хлеб по более высокой цене. Во многих местах существовали также внутренние заставы, воздвигнутые крупными помещиками, на которых взималась пошлина при ввозе или вывозе хлеба.
** Право помещика на личный достаток крестьянина.
*** Декларация 24 августа 1780 г. Колесование, впрочем, продержалось и существовало еще в 1785 г. Несмотря на «вольтерианство» того времени и на общее смягчение нравов, парламенты (так назывались областные суды, на которых лежала так же, как и на русском сенате, обязанность опубликования королевских указов) оставались ярыми защитниками пытки, которая была окончательно уничтожена только Национальным собранием. Следуетотметить (см.: Seligman E. La Justice en France pendant la Revo­lution. Paris, 1901, p. 97), что Бриссо, Марат и Робеспьер содействовали своими писаниями этой реформе уголовного кодекса.
Вместе с тем стали говорить и о представительном правлении, таком, какое ввели у себя англичане после своей революции. К нему давно стремились многие писатели-философы, и Тюрго даже выработал с этой целью план провинциальных земских собра­ний, за которыми должно было последовать введение представи­тельного правления во всей Франции и созыв парламента из выбор­ных от имущих классов. Людовик XVI испугался, однако, этого проекта и дал отставку Тюрго; но тогда вся просвещенная Франция заговорила о конституции и народном представительстве*.
* Любопытно отметить доводы, на которых основывался Людовик XVI. Ярезюмируюихпотруду: Semichon E. Les reformes sous Louis XVI-Assemblees provinciales et parlaments. Paris, 1876, p. 57. Проекты Тюрго казались Людовику XVI опасными, и он писал: «Будучи созданием чело­века с хорошими намерениями, его конституция может перевернуть весь современный порядок». И дальше: «Система избрания на основании ценза создает недовольных среди не имеющих собственности, а если позволить собираться сим последним, то этим будет посеян беспорядок». «Переход от существующего режима к тому, который предлагает г. Тюрго, заслуживает внимания; то, что есть, ясно видно; но то, что еще не существует, можно только представлять себе в воображении; не следует пускаться в опасные предприятия, цель которых не совсем видна». См. в приложении к книге Semichon'a очень интересный список главных законов, изданных при Людовике XVI между 1774 и 1789 гг.
Уклониться от вопроса о конституции теперь было уже невоз­можно, и с назначением в 1777 г. министром Неккера он снова вы­ступил на очередь. Неккер, умевший угадывать мнения своего гос­подина и старавшийся примирить его самодержавные стремления с финансовыми необходимостями, попробовал было лавировать. Он предложил сначала созыв провинциальных земских собраний, говоря о возможности народного представительства как о вопросе отдаленного будущего. Но он встретил со стороны Людовика XVI решительный отказ. «Не прекрасно ли будет, — писал хитрый финансист, — если ваше величество, сделавшись посредником между вашими высшими сословиями и народом, будет проявлять свою власть только для указания границ между строгостью и справедливостью», — на что Людовик XVI ответил: «В природе моей власти быть не посредником, а главою». Эти слова не мешает запомнить ввиду чувствительных фраз, которые в последнее время историки из реакционного лагеря стали преподносить своим чи­тателям.
Людовик XVI вовсе не был тем безразличным, безобид­ным, добродушным человеком, занятым только охотой, каким хо­тят его изобразить. В течение 15 лет, вплоть до 1789 г., он сумел противодействовать настоятельно чувствовавшейся потребности в новых политических формах, которые заменили бы королевское своеволие и положили бы конец возмутительным злоупотреблениям старого порядка.
Главным оружием Людовика XVI была хитрость; он уступал только под влиянием страха и сопротивлялся все тем же оружием: хитростью и лицемерием — не только вплоть до 1789 г., но и до са­мой последней минуты, вплоть до подножия эшафота. Во всяком случае в 1778 г., когда более или менее дальновидным людям, как Тюрго и Неккеру, уже было ясно, что королевское самовластие отжило свой век и что пришло время заменять его какою-нибудь формою народного представительства, Людовика XVI удалось по­двигнуть только на незначительные уступки. Он созвал провинци­альные собрания в Берри и в Верхней Гиени (в 1778 и 1779 гг.), но ввиду сопротивления привилегированных классов план распространения этих собраний на другие провинции был оставлен, и в 1781 г. Неккер получил отставку.
Между тем революция в Америке сильно способствовала про­буждению умов и распространению духа свободы и республикан­ского демократизма. 4 июля 1776 г. североамериканские английские колонии провозгласили свою независимость, а в 1778 г. новые Со­единенные Штаты были признаны Францией, что вызвало войну с Англией, длившуюся до 1783 г. Все историки говорят о впечат­лении, произведенном этой войною на умы. Восстание английских колоний и образование ими Соединенных Штатов действительно имели влияние на Францию и сильно содействовали пробуждению революционного духа. Известно также, что Декларации прав, вы­работанные в молодых американских штатах, оказали глубокое влияние на французских революционеров. Можно, пожалуй, ука­зать и на то, что американская война, в которой Франции при­шлось создать целый флот, чтобы противопоставить его английскому, окончательно разорила финансы старого режима и ускорила его крушение. Но, с другой стороны, несомненно и то, что эта война положила начало целому ряду ожесточенных войн Англии против Франции, а также и коалиции, направленной ею впоследствии про­тив республики. Как только Англия оправилась от своих пораже­ний и почувствовала, что Франция ослаблена внутреннею борьбою, она повела против нее всеми способами, явными и тайными, ряд войн, начавшихся ожесточенною войною 1793 г. и продолжавшихся вплоть до 1815 г.
Все эти причины Великой революции необходимо указать, по­тому что, как всякое событие крупной важности, она явилась по­следствием целого ряда причин, сошедшихся в известный момент и создавших тех людей, которые в свою очередь усилили действие этих причин. Но нужно напомнить также и то, что, несмотря на все подготовлявшие революцию причины, несмотря на весь ум бур­жуазии и ее желание власти, осторожные буржуа еще долго про­должали бы ждать, если бы народ не ускорил ход событий. На­родные бунты, возросшие в силе и численности и неожиданно при­нявшие крупные размеры, внесли новый элемент и придали буржуазии недостававшую ей наступательную силу.
Бунты начались с самого вступления на престол Людовика XVI. Во все время царствования Людовика XV народ терпел нищету и угнетение; но как только в 1774 г. король умер, народ, отлично понимая, что при всякой перемене хозяина во дворце власть осла­бевает, начал восставать. Между 1775 и 1777 гг. вспыхнул целый ряд бунтов.
Это были голодные бунты. Урожай 1774 г. был плох, хлеба не хватало. Тогда в апреле 1775 г. начались бунты. В Дижоне народ завладел домами скупщиков-хлеботорговцев, разгромил их мебель, разломал их мельницы. Тогда-то комендант города — один из тех изящных, утонченных господ, о которых говорит с таким восхище­нием Тэн, — произнес в обращении к народу роковые слова, кото­рые потом столько раз повторялись во время революции против дворян: «Трава уже выросла — ступайте, ешьте ее!»
Оксер, Амьен, Лилль последовали примеру Дижона. Через не­сколько дней «разбойники» — так называют большинство истори­ков голодных бунтовщиков, — собравшись в Понтуазе, в Пуасси, в Сен-Жермене с намерением разграбить склады муки, направи­лись в Версаль. Людовику XVI пришлось выйти на балкон дворца, говорить с народом и обещать, что цена на хлеб будет понижена на 2 су (около 4 коп.), чему Тюрго, как истинный «экономист», конечно, воспротивился. Цена на хлеб не была понижена. В то же время «разбойники» вошли в Париж, разграбили булочные и роз­дали толпе хлеб, который успели захватить. Войска рассеяли их. Двое бунтовщиков были повешены на площади Грэвы, и, умирая, они кричали, что умирают за народ.
С этого времени создается легенда о «разбойниках», странст­вующих во Франции, — легенда, которая сыграла такую важную роль летом 1789 г., когда она послужила городской буржуазии предлогом, чтобы вооружиться. С этого же времени в Версале на­чинают расклеивать прокламации, направленные против короля и его министров и угрожающие, если цена на хлеб останется та же, казнить короля на другой день после коронации или уничтожить всю королевскую семью. С этого же времени в провинции начи­нают распространяться подложные правительственные указы. В од­ном из них говорилось, что Совет назначил таксу на зерновой хлеб.
Эти бунты были, правда, подавлены, но они оставили глубокий след. Началась ожесточенная борьба между партиями. Брошюры сыпались отовсюду; в одних — обвиняли министров, в других — говорилось о заговоре принцев против короля, в третьих — напа­дали на королевскую власть. Словом, при общем возбужденном состоянии умов народный бунт явился искрой, упавшей на порох. Заговорили об уступках народу, о чем раньше никогда не думали: открыты были общественные работы; уничтожен был налог на помол, что послужило народу в окрестностях Руана поводом к раз­ным слухам; говорили, что все помещичьи права уничтожены, и крестьяне стали отказываться (в июле) от платежа повинностей. Одним словом, недовольные, видимо, не теряли времени и поль­зовались всяким случаем, чтобы расширить народные восстания.
Рассказать в последовательности обо всех народных бунтах в царствование Людовика XVI невозможно: для этого нет доста­точных материалов. Историки мало занимаются этим вопросом, архивы не использованы, и только случайно приходится встречать указания на то, что в том или другом месте были «беспорядки». В Париже, например, они происходили после уничтожения цехо­вых судов в 1776 г.; в том же году по всей Франции были до­вольно серьезные бунты, вызванные слухами об отмене барщины и подушной подати, платившейся помещику. Некоторые печатные данные, которые мне пришлось изучать, указывают, однако, на то, что в промежутке между 1777 и 1783 гг. число бунтов несколько уменьшилось; возможно, что на это повлияла до некоторой сте­пени американская война, а также лучшие урожаи.
С 1782 и 1783 гг. бунты, однако, возобновляются и идут, все усиливаясь, до самой революции. В 1782 г. было восстание в Пуатье; в 1786 — в Визиле; от 1783 до 1787 г. — в Севеннах, в Виваре и в Жеводане. Недовольные, которых называли «маскаратами» (mascarats), врывались в суды, к нотариусам и прокурорам и жгли все акты и контракты, чтобы отомстить так называемым praticiens (мелким адвокатам), сеявшим раздоры между крестья­нами и возбуждавшим всевозможные процессы. Трое вожаков было повешено, остальные отправлены в каторжные работы; но беспо­рядки возобновились при первом же случае, а именно при закрытии парламентов*. В 1786 г. восстал Лион**. Ткачи, обрабатывав­шие шелк, забастовали: им обещали повышение заработной платы и тем временем вызвали войска; произошло столкновение, и троих зачинщиков повесили. С этого времени Лион становится очагом восстаний, и, когда в 1789 г. были назначены выборы, выборщи­ками избраны были те самые, которые принимали участие в бунте 1786 г.
* Vie С. de, Vaisseile ]. de. Histoire generale du Languedoc, continuee par Du Mege, v. 1—10. Paris, 1840—1846.
** Chassin Ch.-L. Genie de la Revolution, v. 1—2. Paris, 1863.
Иногда восстания принимали религиозный характер; иногда они являлись в виде сопротивлений при наборе солдат (всякий набор милиции, говорил Тюрго, сопровождается бунтом); иногда народ восставал против налога на соль или же отказывался пла­тить десятину. Так или иначе бунты происходили постоянно, и многочисленнее всего они были на востоке, юго-востоке и северо-востоке Франции — будущих очагах революции. Они разрастались все больше и больше, и, наконец, в 1788 г., после роспуска судеб­ных учреждений, называвшихся в то время парламентами, и назна­чения в замену их других судов (coursplenieres), восстания охва­тили почти всю Францию.
Для народа, конечно, не было большой разницы между парла­ментом и «coursplenieres». Если парламенты иногда и отказывались зарегистрировать какой-нибудь королевский указ или министерское распоряжение, то они, с другой стороны, не проявляли никакого внимания к народным нуждам. Но парламенты сопротивлялись двору — и этого было достаточно. Когда посланные буржуазии и парламентов просили у народа поддержки, народ охотно начинал волноваться, чтобы выразить свой протест против двора и богачей.
В июне 1787 г. парижский парламент приобрел себе популяр­ность тем, что отказал двору в деньгах. Закон требовал, чтобы ко­ролевские указы заносились в парламентские реестры для обнаро­дования, и парижский парламент охотно исполнил это по отноше­нию к некоторым из них: о хлебной торговле, о созыве провинци­альных собраний и о барщине. Но он отказался от регистрации указа, вводившего новые налоги: новую «поземельную субсидию» и новый штемпельный сбор. Тогда король созвал особое королев­ское заседание, называвшееся litdejustice, и заставил зарегистри­ровать свои указы. Парламент выразил протест и тем завоевал себе симпатии и буржуазии, и народа. Во время каждого заседа­ния парижского парламента около здания суда собиралась целая толпа; писцы разных судебных мест, любопытные и люди из на­рода толкались у дверей и устраивали овации членам парламента. Чтобы положить этому конец, король сослал парламент в Труа; но тогда в Париже начались всеобщие демонстрации, и народная ненависть была направлена уже тогда главным образом против прин­цев (в особенности против герцога Артуа) и против королевы, получившей прозвище госпожа Дефицит.
Парижская Палата денежных сборов, поддерживаемая народ­ными волнениями, а также и все провинциальные парламенты и суды выразили протест против ссылки парижского парламента, и так как волнения все усиливались, то королю пришлось 9 сентября вернуть обратно сосланный парламент, причем это, конечно, подало повод к новым демонстрациям в Париже, во время которых жгли чучело, изображавшее министра Калонна. Эти волнения происхо­дили преимущественно среди мелкой буржуазии. Но в других местах они принимали и более народный характер.
В 1788 г. восстание вспыхнуло в Бретани. Когда комендант го­рода Ренна и интендант (губернатор) этой провинции явились в здание суда, чтобы объявить парламенту Бретани приказ о его упразднении, весь город поднялся. Толпа осыпала оскорблениями и даже помяла коменданта города и губернатора. Дело в том, что народ ненавидел интенданта Бертрана де Мольвиля, а буржуазия, пользуясь этим, распространяла слух, что все это — дело его рук. «Это чудовище следует задушить», — говорилось в одном из лист­ков, распространявшихся в толпе. Когда Мольвиль вышел из суда, в него стали бросать камнями и несколько раз пытались на­бросить на него веревку с затяжной петлей. Были вызваны войска, и сражение готово было уже начаться, но молодежь дезорганизо­вала войска: один из офицеров бросил свою шпагу и присоеди­нился к народу.
Мало-помалу подобные волнения распространились и на другие города Бретани; затем крестьяне поднялись в свою очередь во время погрузки хлеба в Кемпере, Сен-Брие, Морле, Порт л'Аббе, Ламбале и проч. Интересно отметить деятельную роль, которую играли в этих беспорядках реннские студенты, присоединившиеся к восстанию*.
* Du Chalelier A. R. Histoire de la Revolution dans les departements de 1'ancienne Bretagne. Paris, 1836, v. 2, p. 60—70, 161 et suiv.
В Дофине, в особенности в Гренобле, движение приняло еще более серьезный характер. Как только комендант Клермон-Тонер опубликовал указ о роспуске парламента, население Гренобля под­нялось. Забили в набат; звуки его скоро донеслись до соседних деревень, и крестьяне сбежались в город. Произошло кровопролит­ное столкновение, было много убитых. Стража, охранявшая комен­данта, оказалась бессильной; его дворец был разгромлен. Сам Клермон-Тонер под угрозою поднятого над его головою топора должен был отменить королевский указ.
Здесь действовал народ, особенно женщины. Что касается чле­нов парламента, то народу было трудно даже разыскать их. Они спрятались и писали в Париж, что восстание произошло против их воли. Когда народ нашел их, ему пришлось держать их как плен­ников, потому что их присутствие придавало восстанию вид закон­ности. Пленных членов парламента сторожили женщины: они боя­лись доверить это дело мужчинам из опасения, чтобы те их не выпустили.
Гренобльская буржуазия, очевидно, испугалась этого народного восстания; ночью же она организовала свою милицию, которая завладела городскими воротами и военными постами и потом пере­дала их в руки войска. Против восставших были выставлены пушки, а члены парламента воспользовались темнотою, чтобы убе­жать. От 9 до 14 июня реакция торжествовала; но 14-го узнали, что в Безансоне произошло восстание и что швейцарцы отказались там стрелять в народ, и это вновь подняло дух; заговорили даже о созыве Провинциальных штатов. Но из Парижа были присланы новые войска, и волнение мало-помалу утихло. Тем не менее бро­жение, поддерживаемое в особенности женщинами, продолжалось еще некоторое время*.
* Vic С. de, Vaissette J. de. Histoire generate de Languedoc, v. 10, p. 637.
Помимо этих двух восстаний, о которых упоминают все исто­рики, было в то же время еще много других: в Провансе, в Лангедоке, в Руссильоне, в Беарне, во Фландрии, во Франш-Конте и в Бургундии. Там, где не было настоящих восстаний, общим воз­буждением все-таки пользовались, чтобы поддерживать волнения и устраивать демонстрации.
В Париже праздновали многочисленными демонстрациями от­ставку архиепископа Санса, бывшего до того министром. Для ох­раны Нового моста была выставлена военная сила, и произошло несколько столкновений между войском и народом, вожаками кото­рого, замечает Бертран де Мольвиль в своих Записках (стр. 136), «были те самые люди, которые впоследствии принимали участие во всех народных движениях во время революции». Интересно письмо Марии-Антуанеты к графу Мерси от 24 августа 1788 г., в котором она говорит о своих опасениях, сообщает об отставке архиепископа Санса и рассказывает, что она хлопочет о том, чтобы вернули Неккера. Из этого письма ясно видно, какое впечатление производили на двор уличные сборища. Королева предвидит, что возвращение Неккера «ослабит королевскую власть»; она боится, «как бы не пришлось назначить премьер-министра», но «время не терпит». Нужнонепременно, чтобыНеккерсогласился*.
* Feuillel de Conches F. S.Louis XVI, Mane-Antoinette et Madame Elisabeth Lettres et documents inedits, v. 1—6. Paris, 1864—1873, v. 1, p. 214—217 «Вчера вечером, — пишет королева, — аббат написал нам и сообщил о моем желании. Больше чем когда-нибудь я думаю, что время не терпит и что необходимо, чтобы он (Неккер) согласился. Король вполне со мной согла­сен, он только что принес мне бумагу, написанную его рукою, с изложением его мнений, копию с которой я вам посылаю». На другой день она пишет опять: «Колебаться больше нечего. Если он может приняться за дела завтра же, тем лучше. Дело очень спешное... Я боюсь, чтобы не пришлось назначить премьер-министра», — т. е. составить министерство.
Три недели спустя при известии об отставке Ламуаньона на­чались новые сборища. Толпа бросилась поджигать дома двух министров, Ламуаньона и Бриенна, а также и дом Дюбуа. Были призваны войска, и на улицах Мэле и Греннель произошло «страшное избиение этих несчастных, которые даже не защища­лись». Дюбуа бежал из Парижа. Иначе «народ устроил бы свой самосуд», говорят «Два друга свободы».
Позднее, в октябре 1788 г., когда сосланный в Труа парламент был возвращен, «клерки и чернь» устраивали несколько вечеров подряд иллюминации на площади Дофин. Они выпрашивали у про­хожих денег на фейерверки, заставляли господ выходить из своих экипажей и кланяться статуе Генриха IV, жгли куклы, изобра­жавшие любимцев двора Калонна, Бретейля, герцогиню Полиньяк. Собирались также жечь изображение королевы. Мало-помалу эти сборища распространились и на другие кварталы, и, чтобы разо­гнать их, вызваны были войска. Произошло кровопролитие, и на площади Грэвы было много убитых и раненых; но так как аресто­ванных судили члены парламента, то они отделались легко.
Вот как возбуждался и распространялся революционный дух накануне революции*. Почин шел от буржуазии, особенно от мел­кой; но, вообще говоря, буржуа старались не компрометироваться, и очень немногие из них решались до созыва Генеральных штатов более или менее открыто сопротивляться двору. Если бы не было ничего другого, кроме редких случаев их протеста, Франция еще много лет ждала бы низвержения королевского самоволия. К счастью, многие причины толкали народные массы на восстания; и, несмотря на то что за каждым бунтом следовали виселицы, массо­вые аресты и даже пытки арестованных, народ, доведенный до от­чаяния нищетой и вместе с тем движимый тою смутною надеждою, о которой говорила старуха Артуру Юнгу, все-таки восставал. Он поднимался против интендантов провинций, против сборщиков податей, против сборщиков соляного налога, даже против самого войска и таким образом расстраивал правительственный механизм.
* Дляболееподробныхсведенийсм.: Roquain F. L'Esprit revolutionnaire avant la Revolution. Paris, 1878.
Начиная с 1788 г. крестьянские бунты стали таким общим явле­нием и подати так плохо поступали в казну, что на государствен­ные расходы не хватало средств. Тогда Людовик XVI, в течение 14 лет отказывавшийся собрать представителей народа из опасе­ния, что от этого пострадает его королевская власть, оказался вынужденным созвать сначала Собрание нотаблей («почтенных» лю­дей) и наконец Генеральные штаты.
VI
НЕОБХОДИМОСТЬ СОЗЫВА ГЕНЕРАЛЬНЫХ ШТАТОВ
Для всякого, кто знал положение Франции, было ясно, что безответственное управление двора более не может продолжаться. Нищета в деревнях все росла и росла, и с каждым годом станови­лось труднее собирать подати и, кроме того, заставлять крестья­нина платить еще повинности помещику и отбывать всевозможные виды барщины по приказу провинциальной администрации. Одни налоги поглощали больше половины, а иногда и больше двух тре­тей того, что крестьянин мог заработать в продолжение года. Ни­щенство, с одной стороны, и бунт, с другой — становились обыч­ным явлением в деревнях. Да и не только крестьяне протестовали и восставали теперь. Буржуазия тоже громко выражала недоволь­ство. Правда, она пользовалась разорением крестьян, чтобы вовле­кать их в промышленность, пользовалась и деморализацией в ад­министрации, и беспорядком в финансовых делах, чтобы завла­девать всевозможными монополиями и обогащаться на государст­венных займах.
Однако буржуазии этого было недостаточно. В течение некото­рого времени буржуазия может отлично уживаться с королевским самовластием и правлением двора. Но приходит момент, когда она начинает бояться за свои монополии, за деньги, данные ею взаймы государству, за приобретенную земельную собственность, за свои промышленные предприятия, и тогда она начинает смотреть снис­ходительно на народные бунты или даже поощряет их с целью сломить правление двора и водворить свою собственную политиче­скую власть. Это очень ясно видно в первые 13 или 14 лет царст­вования Людовика XVI, от 1774 до 1788 г.
Необходимость полной перемены во всем политическом строе Франции бросалась в глаза; но Людовик XVI и весь двор про­тивились этому и противились так долго, что те скромные ре­формы, которые были бы очень хорошо приняты в начале царство­вания или даже в 1783 и 1785 гг., оказались к тому времени, когда король решился дать их, далеко отставшими от развития народной мысли. В то время как в 1775 г. смешанный режим правления аристократии с народным представительством вполне удовлетво­рил бы буржуазию, 12 или 13 годами позже, в 1787 и 1788 гг., король столкнулся с общественным мнением, которое больше слы­шать не хотело о полумерах и уже требовало представительного правления со всем вытекающим из него ограничением королевской власти.
Мы уже видели, как Людовик XVI отверг скромные проекты Тюрго. Его возмущала самая мысль об ограничении королевской власти. Вот почему реформы Тюрго: уничтожение барщины, от­мена учреждения цеховых старост и робкая попытка заставить привилегированные классы, дворянство и духовенство, платить кое-какие налоги — не дали ничего существенного. В государстве все связано, а в старом режиме все разрушалось.
Неккер, назначенный министром вскоре после отставки Тюрго, был скорее финансистом, чем государственным человеком, у него и ум был ограниченный, ум финансиста, улавливающий скорее мел­кую сторону общественных дел, чем их крупные государственные стороны. Среди финансовых операций и займов он был у себя дома, но стоит только прочесть его книгу «Dupouvoirexecutif» («Исполнительная власть»), чтобы увидать, как плохо его ум, при­выкший рассуждать о теориях государства, разбирался в борьбе человеческих страстей и в потребностях общества в данный мо­мент; как мало способен был он понять громадную политическую, экономическую, религиозную и социальную задачу, стоявшую в 1789 г. перед Францией*.
* Necker J. Du pouvoir executif dans les grands Etats, \  1—2 Paris, 1792. Основная мысль этого труда та, что если в 1792 г. Франция пере­живает революционный кризис, то причина этого в том, что Национальное собрание не дало в руки короля сильной исполнительной власти. «Все бы пошло своим порядком, более или менее хорошо, если бы позаботились о том, чтобы установить у нас спасительную руководящую власть», — пишет Неккер в предисловии и объясняет затем в двух томах, какие огромные права следовало предоставить королю. Правда, в книге «Surlalegislationetlecommercedesgrains», вышедшей в 1776 г, он развивал— в противоположность системе свободы хлебной торговли, защищаемой Тюрго, — некоторые мысли, указывающие на его сочувствие бедным клас­сам населения; он требовал, например, чтобы государство вмешалось и установило таксу на хлеб в интересах бедных; но этим и ограничивался его правительственный «социализм». Самое главное было для него — сильное государство, пользующийся уважением трон, окруженный для этого высокими чиновниками, и могущественная исполнительная власть.
Неккер поэтому никогда не мог обходиться с Людовиком XVI так решительно, определенно, строго и смело, как того требовало положение. Он робко говорил ему о представительном правлении и ограничился такими реформами, которые не могли ни вывести Францию из затруднительного положения, ни удовлетворить кого бы то ни было, а только показывали всем необходимость ко­ренных преобразований.
Провинциальным земским собраниям, которых Неккер созвал 18 в придачу к созванным ранее Тюрго и за которыми последовали собрания окружные и приходские, пришлось обсуждать самые сложные вопросы и обнаружить страшные язвы неограниченной королевской власти. А так как прения об этих предметах скоро становились известными и доходили даже до деревень, то они, очевидно, еще более расшатывали старый порядок. Таким образом, провинциальные собрания, которые в 1776 г. могли бы служить громоотводом, в 1788 уже явились пособниками революции. Точно так же и знаменитый «Отчет о состоянии финансов», опубликован­ный Неккером в 1781 г., за несколько месяцев до его выхода в от­ставку, был громовым ударом для королевской власти. Как это обыкновенно бывает в таких случаях, Неккер помог таким образом падению уже расшатанного строя, но он был не в силах предот­вратить переход этого падения старого строя в революцию. По всей вероятности, он едва ли даже предвидел ее приближение.
За первой отставкой Неккера последовал с 1781 до 1787 г. пе­риод полного финансового разгрома. Положение финансов стало так плохо, что долги государства, провинций, министерств и даже самого королевского двора росли ужасающим образом. Государ­ство каждую минуту могло обанкротиться, а этого ни за что не хотела теперь буржуазия, заинтересованная в качестве заимодав­цев. Народ так обеднел, что не мог уже больше платить податей; он и не платил их и восставал. Что же касается духовенства и дворянства, то они решительно отказывались пожертвовать чем бы то ни было из своих привилегий ради пользы государства. При таких условиях крестьянские восстания быстро приближали рево­люцию. И вот посреди всех этих затруднений министр Калонн со­звал в Версале 22 февраля 1787 г. Собрание нотаблей («лучших» людей).
Созыв Собрания нотаблей был как раз то самое, чего Неккеру не следовало делать в данный момент, так как эта полумера, с од­ной стороны, неизбежно вела к созыву Национального Законода­тельного собрания, а с другой — вызывала недоверие ко двору и ненависть к привилегированным сословиям — дворянству и духо­венству. Через нотаблей стало известным, что государственный долг достиг цифры в 1646 млн. ливров, сумма для того времени громадная, и что ежегодный дефицит дошел до 140 млн.* И это — в такой разоренной стране, какой была тогда Франция!
* Ливр был тогда около франка.
Все это стало известным; об этом заговорили; а когда все уже говорили об этом, тогда нотабли, избранные из высших классов общества и представлявшие собою в сущности министерское собра­ние, разошлись 25 мая, ровно ничего не сделав, ровно ничего не решив. Во время их заседаний на место Калонна назначили ми­нистром Ломени де Бриенна, архиепископа города Сане; но он своими интригами и «мерами строгости» только восстановил про­тив себя парламенты, а потом вызвал повсюду бунты тем, что захотел распустить парламенты, и еще больше возбудил обществен­ное мнение против двора. Когда он был отставлен (25 августа), по всей Франции устроили празднества. Но он так наглядно доказал невозможность самовластного режима, что двору уже не осталось ничего другого, как подчиниться. И вот 8 августа 1788 г. Людо­вик XVI был вынужден, наконец, созвать Генеральные штаты. Их открытие было назначено на 1 мая 1789 г.
Но даже и тут двор и Неккер, снова призванный в 1788 г. в министерство, устроили так, что усилили всеобщее недовольство. Общественное мнение во Франции требовало, чтобы в Генераль­ных штатах, где три существующие сословия имели каждое свое отдельное представительство, третьему сословию было предостав­лено двойное число мест и чтобы голосования происходили по числу депутатов, а не по сословиям. В этом направлении высказа­лись уже провинциальные собрания (т. е. провинциальные зем­ства). Но Людовик XVI и Неккер воспротивились этому и даже созвали (6 ноября 1788 г.) второе Собрание нотаблей, которые— они надеялись — отвергнут и двойное представительство третьего сословия, и поголовное голосование. Нотабли так и поступили, но и это ничему не помогло. Благодаря провинциальным собра­ниям общественное мнение было уже так настроено в пользу третьего сословия, что Неккер и двор были все-таки вынуждены уступить. Третье сословие получило двойное представительство, т. е. из тысячи депутатов оно имело право на столько же предста­вителей, как духовенство и дворянство, вместе взятые.
Одним словом, двор и Неккер сделали все, что могло восста­новить против них общественное мнение, ничего не выиграв. Со­противление двора созыву представителей народа было побеждено, и 5 мая 1789 г. Генеральные штаты собрались, наконец, в Версале.
VII
КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ В ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ 1789 г.
Было бы совершенно ошибочно думать, что французский народ накануне 1789 г. состоял из героев. Кине был вполне прав, когда разрушил эту легенду. Конечно, если собрать и изложить на не­скольких страницах все примеры, впрочем очень немногочисленные, открытого сопротивления буржуазии старому режиму — как, на­пример, протест Д'Эпремениля, — то картина получится довольно внушительная. Но если посмотреть на Францию в целом, то осо­бенно поражает нас именно редкость серьезных протестов, редкость проявления личности, даже, можно сказать, раболепие в среде бур­жуазии. «Никто ни в чем не дает о себе знать, — вполне справед­ливо говорит Кине. — Человеку нет даже случая самого себя по знать»*. «Где были в то время, — спрашивает он, — Барнав, Type, Сиейес, Верньо, Гюаде, Ролан, Дантон, Робеспьер и многие другие, скоро ставшие героями революции?»
* Quinet Е. La Revolution, v. 1—2. Paris, 1869, v. 1, р. 15.
В провинциях, в городах царило молчание, тишина. Для того чтобы третье сословие составило свои знаменитые наказы, нужно было, чтобы центральная власть пригласила людей вслух выска­зать то, что они до тех пор говорили потихоньку, промеж себя. Да и то! Если мы находим в некоторых наказах смелые слова про­теста, зато в большинстве их сколько покорности, сколько робости, какая умеренность требований! Рядом с правом ношения оружия и некоторыми судебными гарантиями против произвольных аре­стов наказы третьего сословия требуют главным образом не­множко больше свободы в делах городского самоуправления*. И только позднее, когда депутаты третьего сословия почувство­вали, что их поддерживает народ Парижа, и когда начали слы­шаться раскаты крестьянского восстания, их поведение по отноше­нию к двору стало более смелым.
* В числе требовании, которые больше всего возбудили впоследствии негодо­вание собственников, нужно отметить следующие: Лион, Труа, Париж и Шалон требуют таксы на хлеб и на мясо, устанавливаемой на основании средних цен. Ренн требует, чтобы «заработная плата устанавливалась перио­дически, соответственно нуждам поденного рабочего»; некоторые города хотят, чтобы всем способным к работе беднякам была обеспечена работа. Что же касается роялистов-конституционалистов, очень многочисленных в то время, то, как видно из проекта «Общего наказа», разобранного Шассеном (LeselectionsetlescahiersdeParisen 1789. Doc. recueil. etannot. par. Ch.-L. Chassin, v. 1—4. Paris, 1888—1889, v. 3, p. 185), они хотели огра­ничить обсуждение в Генеральных штатах исключительно вопросом финан­сов и сокращения дворцовых расходов короля и принцев.
К счастью, начиная с движений, вызванных роспуском парла­ментов, летом и осенью 1788 г. народ не переставал бунтовать по­всюду; волны поднимались все выше и выше, вплоть до большого крестьянского восстания в июле и августе 1789 г.
Мы уже говорили о том, что положение крестьян и городского населения было таково, что одного неурожая достаточно было, чтобы вызвать страшное повышение цен на хлеб в городах и голод в деревне. Крестьяне не были крепостными: крепостное право давно уже было уничтожено во Франции, по крайней мере во вла­дениях частных лиц. А с тех пор как Людовик XVI отменил его и в своих поместьях (в 1779 г.), во Франции осталось очень мало крепостных. В Юре, например, было не более 80 тыс. человек, подчиненных праву «мертвой руки», а во всей стране — самое боль­шее около 1,5 млн., а может быть, и меньше 1 млн.; да и эти за­висимые крестьяне не были в точном смысле слова крепостными. Большинство французских крестьян давно уже перестали быть крепостными. Но они все еще продолжали платить деньгами и своим трудом (отчасти барщиной) за свое личное освобождение. Эти повинности были крайне тягостны и разнообразны, но они не были произвольными: они считались выкупом за право владения землею, общинного, или частного, или же арендного; на каждой земле лежали свои многочисленные и разнообразные повинности, тщательно занесенные в земельные записи, или «уставные гра­моты».
Кроме того, за помещиком оставалось право суда, и на многих землях он или сам был судьей, или назначал судей; это издревле удержавшееся право давало ему возможность взимать со своих бывших крепостных всевозможные поборы*. Когда какая-нибудь старуха оставляла своей дочери в наследство одно или два орехо­вых дерева и какие-нибудь старые лохмотья (например, «мою чер­ную ватную юбку», мне случалось встречать такие наследства), то «благородный и великодушный сеньор» или «благородная и вели­кодушная дама» из замка взимали с этого наследства известный налог. Крестьянин точно так же платил за свадьбу, за крестины, за похороны, платил за всякую совершенную им покупку или про­дажу. Даже его право продавать свой хлеб или свое вино было ограничено: он не мог продавать своей жатвы раньше помещика. Наконец, сохранились еще со времени крепостного права всевоз­можные платежи за пользование принадлежавшими помещику мельницей, сельского печью для печенья хлеба, прессом для выжи­мания виноградного сока, печью для стирки, некоторыми доро­гами, известными бродами и т. д., а также полагались всякие «при­ношения» орехами, грибами, полотном, пряжей, считавшиеся в прежние времена подарками по случаю «счастливого вступления во владение» или «счастливого приезда».
* В прекрасной брошюре под заглавием «Lesfleaux de 1'agriculture. Ouvrage pour servir a 1'appui des cahiers des Doleances des Campagnes». 1789, 10 avr. («Бичи земледелия Труд, предназначенный для того, чтобы поддержать жалобы деревень»), изданной неким Д. (Доливье?) 10 апреля 1789 г., мы находим следующее перечисление причин, мешающих развитию земле­делия: громадные налоги; десятина «обычная» и «необычная», все расту­щая в размерах; вред, наносимый дичью вследствие злоупотреблений пра­вом охоты; наконец, придирки и злоупотребления помещичьего правосудия Мы читаем там, что «благодаря судам, связанным с поместьями, помещики сделались деспотами, которые держат жителей деревень в цепях рабства» (Ibid , p 95).
Что касается обязательных барщинных работ, то они были разнообразны до бесконечности: работа на помещичьих полях, в парке, в садах, разные работы ради удовлетворения помещичьих капризов и т. д. В некоторых деревнях существовало даже обяза­тельство хлопать ночью палками по воде в пруде, чтобы лягушки не мешали спать барину.
Лично крестьянин был свободен; но вся эта сеть платежей и взысканий, мало-помалу сплетенная за долгие века крепостного права хитростью помещиков и их управляющих, продолжала опу­тывать крестьянское население.
В довершение являлось государство со своими налогами (по­душные, «двадцатые») и все растущими натуральными повинно­стями. Подобно помещикам и их управляющим государство и его чиновники тоже все время изощрялись в выдумывании предлогов для обложения крестьян новыми формами поборов.
Правда, со времени реформ Тюрго крестьяне перестали пла­тить некоторые феодальные повинности, а некоторые губернаторы провинций даже отказывались прибегать к силе при взыскании тех платежей, которые они сами считали вредными злоупотребле­ниями. Но крупные феодальные повинности, связанные с землей, все еще платились целиком, и они становились еще более тягост­ными от непрерывного роста присоединявшихся к ним государст­венных и провинциальных налогов. Вот почему в мрачных карти­нах из крестьянской жизни, рисуемых всеми историками револю­ции, нет ни слова преувеличения.
Но точно так же не преувеличивают и те, кто говорит, что в каждой деревне было несколько крестьян, достигших известного благосостояния, и что они в особенности стремились сбросить с себя феодальные обязательства и завоевать свободу личности. Оба типа, изображенные Эркманом-Шатрианом в его «Истории одного крестьянина», — тип сельского буржуа и тип крестьянина, подавленного нуждой, верны. Оба они существовали. Первый до­ставил третьему сословию его политическую силу, а революцион­ные банды, которые еще зимою 1788/89 г. начали принуждать дво­рян отказываться от взыскания феодальных повинностей, внесен­ных в земельные записи, вербовались преимущественно среди де­ревенской бедноты, жильем которой служили землянки, а пищей — главным образом каштаны да подобранные после помещичьей жатвы колосья.
То же самое можно сказать и о городах. Феодальное право су­ществовало и в городах. Бедные классы городского населения то­чно так же изнывали под тяжестью феодальных платежей, как и крестьяне. Право сеньора на отправление правосудия удержалось во многих городах, и хижины городских ремесленников и черно­рабочих точно так же платили налог барину в случае продажи или наследования, как и крестьянские избы. Некоторые города даже платили известную дань помещикам, духовным и светским, как вы­куп из былого феодального подчинения. Кроме того, большинство их платило еще дар благодарности (dongratuit) королю за сохране­ние некоторой тени городской независимости, и все эти платежи ложились своею тяжестью на бедные классы. Если прибавить к этому тяжелые королевские налоги, провинциальные платежи и натуральные повинности, затем налоги на соль и т. п., также про­извол чиновников, большие расходы при ведении дел в судах и невозможность для непривилегированного добиться у суда спра­ведливости против дворянина или даже богатого буржуа и если представить себе все угнетение, все оскорбления и обиды, которым подвергался ремесленник, то мы сможем составить себе понятие о положении бедных классов городского населения накануне 1789 г.
Из этих бедных классов и исходило революционное движение городов и деревень, которое дало третьему сословию смелость со­противляться в Генеральных штатах королю и объявить себя Учре­дительным собранием.
Засуха погубила урожай 1788 г., и зима стояла очень суровая. Бывали, конечно, и раньше почти такие же суровые зимы и та­кие же плохие урожаи; бывали и народные бунты. Почти каждый год в какой-нибудь местности Франции бывал недород, и нередко он захватывал целую четверть или треть страны. Но на этот раз явилась надежда, пробужденная всеми предшествовавшими собы­тиями: провинциальными собраниями, созывом нотаблей, восста­ниями в городах по поводу парламентов — восстаниями, которые (мы видели это по крайней мере на примере Бретани) распростра­нялись и по деревням. И вот бунты 1789 г. приняли в силу этого широкие и угрожающие размеры.
Профессор Кареев, специально изучавший последствия Вели­кой революции для французских крестьян, говорил мне (в 1878г.), что в Национальном архиве имеются особые связки документов, ка­сающихся крестьянских восстаний, предшествовавших взятию Ба­стилии*. Их следовало бы изучить; но я никогда не имел возмож­ности работать во французских архивах. Впрочем, из изучения провинциальных историй того времени** я пришел уже в моих прежних работах*** к заключению, что начиная с января 1789 г. и даже с декабря 1788 г. в деревнях происходило очень много вос­станий. Во многих провинциях неурожаем создалось ужасное по­ложение, и повсюду население охватывал мало привычный до того времени революционный дух. К весне бунты стали учащаться в Пуату, Бретани, Турени, Орлеане, Нормандии, Иль-де-Франсе, Пикардии, Шампани, Эльзасе, Бургундии, Ниверне, Оверни, Лангедоке и Провансе.
* Теперь известно, что Тэн, якобы изучивший доклады интендантов отно­сительно этих восстании, только бегло просмотрел, как показал Олар, 26 таких докладов из 1770. Но и эти доклады дали ему очень ценные данные, так как Тэн, вероятно пользуясь содействием архивариуса, исполь­зовал доклады именно из тех провинций, где преимущественно происхо­дили восстания.
** История Юры — автор Соммье; история Лангедока — Вика и Весетта; история города Кастра — Комба; история Бретани — Дю Шателье; исто­рия Франш-Конте — Клерка; история Оверни — Дюлора; история Берри — Рейналя; история Лимузена — Леймари; история Эльзаса — Штробеля и т. д.
*** «LaGrandeRevolution» — брошюра, изданная в Париже в 1890 г.; «TheGreatFrenchRevolutionanditsLessons» — статья по случаю годовщины революции в английском журнале «NineteenthCentury», июль 1889 г.; статьи о революции в газете «LaRevoke».
Характер этих бунтов был почти везде один и тот же. Воору­женные вилами, косами, дубинами крестьяне сбегались в город и там заставляли землевладельцев и фермеров, привезших на ры­нок хлеб, продавать его по известной «честной» цене (например, 3 ливра за четверик, boisseau) или же брали хлеб у хлебных тор­говцев и «делили его между собою по уменьшенным ценам» с обе­щанием заплатить после следующего урожая; в деревнях же ино­гда заставляли помещика отказываться на двухмесячный срок от взимания пошлин за муку или вынуждали городские управления назначить таксу на хлеб, а иногда «повысить на 4 су плату за ра­бочий день». Там, где голод свирепствовал всего сильнее, напри­мер в Тьерри, рабочие шли из городов снимать хлеб в деревнях. Часто взламывали хлебные амбары религиозных общин, торговцев-скупщиков или частных лиц и муку отдавали булочникам. Кроме того, именно в то же время стали собираться шайки, состоявшие из крестьян, дровосеков, а иногда и контрабандистов, которые хо­дили по деревням, захватывали хлеб, и мало-помалу они начали жечь земельные записи и принуждать помещиков отказываться от своих феодальных прав. Эти банды дали буржуазии в июле 1789 г. предлог вооружить свою городскую милицию.
Начиная с января в этих бунтах слышится уже крик: «Да здравствует свобода!» — и с января же, а еще более решительно с марта крестьяне начинают там и сям отказываться от уплаты десятины и феодальных повинностей и даже налогов. Кроме тех трех провинций — Бретани, Эльзаса и Дофине, на которые указы­вает Тэн, следы этих движений можно найти почти по всей восточ­ной части Франции.
На юге, в Агде, во время бунта 19, 20 и 21 апреля «народ,— как писали потом мэр и консулы (городское управление), — бе­зумно вообразил себе, что он — все и что он все может, ввиду того что король якобы желает уравнения состояний». Народ грозил совершенно разграбить город, если не будет понижена цена на все продукты и не будут уничтожены провинциальные пошлины на вино, рыбу и мясо; кроме того, и в этом уже виден коммуналистический, т. е. общинный, здравый смысл народных масс во Фран­ции, «они хотят назначать консулов из состава своего класса». Этим требованиям восставшего народа дано было удовлетворение. Через три дня народ потребовал, чтобы налог на помол был уменьшен наполовину, и в этом ему также должны были усту­пить*.
* Taine H. Les origines de la France contemporaine, v. 1—6. Paris, 1876—1893, v.2, p. 22, 23.
В этом восстании повторялось то, что происходило в сотне дру­гих. Первым поводом для движения являлся вопрос о хлебе. Но скоро к нему присоединился ряд требований из такой области, где экономические условия и политическая организация соприкаса­ются, области, в которой народное движение идет всегда наиболее уверенным шагом и достигает непосредственных результатов.
В Провансе все в том же марте и апреле 1789 г. больше 40 ме­стечек и городов, в том числе Экс, Марсель и Тулон, отменили на­лог на муку; повсюду толпа громила дома чиновников, на обязан­ности которых было собирать налоги на муку, кожи, мясо и т. д. Цены на жизненные припасы были понижены, и на все продукты была назначена такса; когда же господа буржуа запротестовали, толпа стала бросать в них камнями; иногда начинали на их глазах рыть могилу, чтобы похоронить их, и даже приносили заранее гроб для вящего устрашения упорствующих, которые, конечно, спешили уступить. Все это происходило тогда, в апреле 1789 г., без всякого кровопролития. Это — «род войны, объявленной собственникам и имуществам», говорится в докладах интендантов и городских вла­стей; «народ продолжает заявлять, что не хочет ничего платить: ни налогов, ни повинностей, ни долгов»*.
* Письма, находящиеся во французском Национальном архиве. H., 1453, цитированныеТэном (Les origines de la France contemporaine v 1—6 Paris, 1876—1893, v. 2, p. 24).
С этого времени, т. е. с апреля, крестьяне начали также гра­бить замки и помещичьи усадьбы и принуждали помещиков от­казываться от своих прав. В Пенье помещика заставили «подпи­сать акт, в котором он отказывался от взимания всяких поме­щичьих платежей» (письмо в архиве); в Риезе требовали, чтобы епископ сжег архивы. В Иере (Hyeres) и других местах сжигали старые бумаги, в которых были записаны феодальные повинности и налоги. Одним словом, уже с апреля мы видим в Провансе на­чало того большого крестьянского восстания, которое заставило дворянство и духовенство сделать первые уступки 4 августа 1789г.
Легко понять, какое влияние эти бунты и брожения имели на выборы в Национальное собрание. Шассен* рассказывает, что в некоторых местах дворянство имело большое влияние на вы­боры и что там крестьянские выборщики не посмели ни на что жаловаться. В других же местах, например в Ренне, дворянство воспользовалось заседанием бретонских Генеральных штатов (в декабре 1788 и январе 1789 гг.), чтобы попытаться поднять голодающий народ против буржуа. Но что могли сделать эти пред­смертные конвульсии дворянства против надвигающейся народной волны? Народ видел, что в руках дворянства и духовенства боль­ше половины земель остаются невозделанными, и понимал лучше, чем если бы ему доказали это статистики, что, до тех пор пока кре­стьяне не завладеют этими землями и не начнут их обрабатывать сами, голод всегда будет свирепствовать по-прежнему.
* Chassin Ch-L. Genie de la Revolution, v. 1—2. Paris, 1863.
Самая невозможность дальнейшего существования заставляла крестьян восставать против скупщиков. В продолжение зимы 1788/89 г., говорит Шассен, не проходило дня в Юре, чтобы не были где-нибудь ограблены обозы с хлебом*. Высшие власти очень хотели бы «строгих мер» против народа, но суды отка­зывались осуждать и даже судить голодных бунтовщиков. Офи­церы отказывались стрелять в народ. Дворянство спешило открыть свои амбары из боязни поджогов (в начале апреля 1789 г.). По­всюду, говорит Шассен, на севере и на юге, на западе и на во­стоке, вспыхивали подобные восстания.
* Chassin Ch-L. Genie de la Revolution, v. 1, p 162.
Выборы внесли большое оживление в деревни и возбудили много надежд. Влияние помещика чувствовалось, правда, повсеме­стно; но как только в деревне оказывался какой-нибудь буржуа, врач или адвокат, читавший Вольтера или хотя бы брошюру Сиейеса, как только находился какой-нибудь ткач или каменщик, умев­ший читать и писать хотя бы только печатными буквами, картина менялась, и крестьяне спешили занести на бумагу свои жалобы. Правда, эти жалобы ограничивались большею частью второстепен­ными предметами, но почти повсюду проглядывает (как это было и в немецком крестьянском восстании 1525 г.) требование, чтобы помещики доказали свои права на феодальные привилегии.
Представив свои наказы, крестьяне стали терпеливо ждать. Но медлительность Генеральных штатов и Национального собрания возмущала их, и, как только кончилась ужасная зима 1788/89 г., как только выглянуло солнце, а с ним явилась и надежда на буду­щий урожай, бунты возобновились, особенно по окончании весен­них полевых работ.
Интеллигентная буржуазия, конечно, воспользовалась выбо­рами для распространения революционных идей. Был образован «Конституционный клуб», отделения которого создались во всех, даже самых маленьких, городах. Равнодушие к общественным де­лам, поражавшее Артура Юнга, продолжало, конечно, существо­вать; но тем не менее во многих местностях буржуазия вполне ис­пользовала избирательную агитацию. Можно даже видеть, как события в Национальном собрании, разыгравшиеся в июне в Вер­сале, подготовлялись за несколько месяцев в провинции. Так, в До­фине слияние трех сословий и голосование по числу депутатов было принято еще в августе 1788 г. провинциальными штатами под давлением местных восстаний.
Ошибочно было бы думать, однако, что буржуа, выдвинувшиеся во время выборов, были в какой бы то ни было мере революционно настроены. Это были люди умеренные, люди «мирного проте­ста», как говорит Шассен. О революционных способах действия говорит больше народ: так, среди крестьян образуются тайные общества и по деревням ходят незнакомцы, призывающие крестьян не платить податей и сделать так, чтобы их платили дворяне. А то вдруг распространяется слух, что дворяне уже согласились пла­тить все налоги, но что это с их стороны не более как хитрость. «Женевский народ освободился в один день... Бойтесь, дворяне!» — гласит прокламация. Тайно распространяются брошюры, в кото­рых обращаются к крестьянам, например «К сведению деревен­ских жителей» («Avisauxhabitantsdescampagnes»). Словом, бро­жение в деревнях было так сильно, говорит Шассен (несомненно, лучше чем кто-либо изучавший эту сторону революции), что если бы даже 14 июля Париж был побежден, то невозможно было бы вернуть деревни к тому состоянию, в каком они были в январе 1789 г. Для этого пришлось бы завоевывать каждую деревню в от­дельности. Уже с марта нигде не платили больше повинностей*.
* Ibid., p. 167 etsuiv
Легко понять значение этого глубокого брожения в деревнях. Если образованная буржуазия пользовалась для политической аги­тации столкновениями между двором и парламентами, если она деятельно сеяла недовольство, то истинною основою революции все время оставалось крестьянское восстание, захватившее и го­рода. Именно оно давало депутатам третьего сословия решимость, которую они скоро проявили в Версале, преобразовать весь госу­дарственный строй Франции и положить начало глубоким пере­менам в распределении богатств.
Без крестьянского восстания, начавшегося зимою, усиливше­гося летом 1789 г. и продолжавшегося вплоть до 1793 г., никогда королевский деспотизм не был бы свергнут вполне и никогда за его свержением не последовало бы таких глубоких политических, экономических и социальных перемен, какие произошли во Фран­ции. Франция получила бы парламент, как получила свой шуточ­ный парламент Пруссия в 1848 г., но это нововведение не носило бы характера революции; оно осталось бы таким же поверхност­ным, каким было в немецких государствах после 1848 г.
VIII
БУНТЫ В ПАРИЖЕ И ЕГО ОКРЕСТНОСТЯХ
Понятно, что при таких условиях Париж не мог оставаться спо­койным. Голод свирепствовал в окрестностях столицы, как и по­всюду; в самом Париже, как и в других больших городах, не хва­тало припасов; а наплыв бедняков, ищущих работы, все усили­вался, особенно в предвидении крупных событий, приближение ко­торых чувствовалось всеми.
В конце зимы марте и апреле) мы находим в докладах ин­тендантов упоминание о голодных бунтах и о захватах хлебного зерна в целом ряде городов: в Орлеане, в Коне (Cosnes), в Рамбуйе, в Жуйи (Jouy), в Пон-Сент-Максансе, в Брэ-на-Сене, в Сансе, в Нанжи, в Вирофле, в Монлери и т. д. В других местностях той же области, в лесах вокруг Парижа крестьяне начали в марте уничтожать зайцев и кроликов; даже леса, принадлежавшие аб­батству Сен-Дени, и те рубились, и срубленные деревья увозились на глазах у всех.
Париж жадно набрасывался на революционные брошюры, ко­торых каждый день выходило по 10, 12 и по 20, и они быстро пе­реходили из рук богатых в руки самого бедного населения. Бро­шюра Сиейеса «Что такое третье сословие?», «Соображения о ну­ждах третьего сословия» Рабо де Сент-Этьенна, несколько окра­шенная социализмом, «Права Генеральных штатов» д'Антрега и сотни других, менее известных, но часто еще более резких, чита­лись нарасхват. Весь Париж страстно негодовал против двора и дворянства, и именно в беднейших рабочих кварталах, в самых жалких кабачках городских предместий буржуазия скоро начала вербовать руки и пики, нужные ей, чтобы нанести удар королев­ской власти. Пока же, 24 апреля, вспыхнуло движение, которое впоследствии получило название «ревельоновского дела» и явилось как бы предвозвестником знаменитых революционных дней.
27 апреля был днем созыва избирательных собраний в Па­риже, и, по-видимому, во время составления наказов в предместье Сент-Антуан произошло какое-то столкновение между буржуа и рабочими. Рабочие выставили свои жалобы, буржуа ответили им грубостями. Особенно выделился своею наглостью некто Ревельон, собственник бумажной и обойной фабрики, сам когда-то бывший рабочим, но сумевший при помощи ловкой эксплуатации стать хо­зяином фабрики, на которой теперь работало до 300 рабочих. То, что он говорил, много раз пришлось слышать впоследствии: «Для рабочего достаточно черного хлеба и чечевицы; белый хлеб—не для него» и т. д.
Есть ли какая-нибудь доля истины в сопоставлении, которое делали позднее богатые во время следствия по делу Ревельона, ко­гда они указывали на факт, засвидетельствованный чиновниками у застав, а именно, что будто бы «громадная толпа» бедняков, оборванцев и всяких мрачных фигур явилась в те дни в Париж, об этом можно только строить предположения, в конце концов со­вершенно праздные. При том состоянии умов, какое было в Па­риже, и при гуле восстаний кругом столицы поведение Ревель­она по отношению к рабочим само по себе служит достаточным объяснением того, что произошло на другой день.
27 апреля народ, раздраженный сопротивлением и словами бо­гатого фабриканта, стал носить по улицам его чучело, чтобы су­дить его и сжечь на площади Грэвы, причем на площади Пале-Рояля распространился слух, что третье сословие присудило Ре­вельона к смерти. Но с наступлением вечера толпа рассеялась и только всю ночь наводила страх на богатых своими криками. На­конец, на следующее утро, 28-го, толпа явилась к фабрике Ревель­она и принудила рабочих бросить работу; затем она взяла присту­пом самый дом Ревельона и разграбила его. Явились войска, но народ сопротивлялся, бросая из окон и с крыш что попало: камни, черепицы, мебель. Тогда войска стали стрелять, а народ ожесто­ченно защищался в течение нескольких часов. В результате оказа­лось 12 убитых и 80 раненых солдат, а со стороны народа — 200 убитых и 300 раненых. Рабочие завладели трупами своих уби­тых братьев и понесли их по улицам предместья.
Несколько дней спустя в Вильжюифе собралась толпа, чело­век с 500 или 600, и пыталась взломать ворота Бисетрской тюрьмы.
Так началось первое столкновение между парижским народом и богатыми, и оно произвело сильное впечатление. Это было пер­вое появление на улице народа, доведенного до ожесточения; и призрак ожесточенной толпы глубоко повлиял на выборы, удалив от них реакционные элементы.
Нечего и говорить, что господа буржуа попытались выставить этот бунт делом врагов Франции. «Разве мог добрый парижский народ восстать против фабриканта?» — «Они подкуплены были английскими деньгами», — говорили одни. — «Недаром на неко­торых из убитых оказались деньги!» — «Деньги принцев», — гово­рили революционеры из буржуазии. И никто не хотел понять, что народ взбунтовался просто потому, что он страдал и что ему надо­ело терпеть высокомерие богатых, оскорбляющих даже самые его страдания!*
* Реакционный историк Дроз (DrozJ.-F.-X.HistoireduregnedeLouis XVI pendantlesanneesou 1'onpouvaitpreveniroudirigerlaRevolutionfrancaise, v. 1—3 Paris, 1858) вполне справедливо заметил, что деньги, найденные на некоторых из убитых, могли быть продуктом грабежа.
Таким образом, тогда же начала складываться мало-помалу легенда, которая впоследствии пыталась свести всю революцию к ее парламентской деятельности, а все народные восстания первых четырех лет революции выставляла случайными явлениями: де­лом разбойников или же агентов, находившихся на жалованье у английского министра Питта или у реакции. Впоследствии эту легенду стали повторять и историки: «Так как этот бунт мог быть использован двором как предлог, чтобы отложить открытие Гене­ральных штатов, следовательно, он мог быть только делом реак­ции». Сколько раз сталкивались мы с подобными же рассужде­ниями и в наши дни!
В действительности дни 24—28 апреля — предвестники дней 8—14 июля. С этого времени парижский народ проявляет свой революционный дух, зарождающийся в рабочих слоях предместий. Рядом с садами Пале-Рояля, которые стали революционным клу­бом буржуазии, вставали рабочие предместья — центры народного восстания. С этого момента Париж становится очагом революции, и взор Генеральных штатов, имеющих собраться в Версале, будет обращен с надеждою к Парижу. В нем будут они искать той силы, которая поддержит их и будет толкать их вперед, к борьбе за вы­ставленные ими требования, против козней двора.
IX
ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ
4 мая 1789 г. тысяча двести народных представителей, собрав­шись в Версале, присутствовали в церкви Св. Людовика на мо­лебне по случаю открытия Генеральных штатов, а на другой день король в присутствии многочисленной публики открыл заседание. И уже в этом первом заседании почувствовалась вся неизбежность трагедии, которою должна была стать революция.
Король прежде всего отнесся с полным недоверием к созванным им народным представителям. Он согласился наконец созвать их; но он жаловался перед теми же представителями на «беспокой­ство в умах» и на всеобщее брожение, точно это беспокойство было нечто искусственное, а не было вызвано самим положением дел во Франции; точно это собрание было не что иное, как бесполезное и произвольное нарушение королевских прав.
Поставленная в течение долгого времени в невозможность про­вести какие бы то ни было реформы, Франция чувствовала теперь потребность в полном пересмотре всех своих учреждений, а король говорил лишь о нескольких легких изменениях в системе финансов, для которых достаточно будет небольшой экономии в расходах. Он хотел «согласия между сословиями», в то время как провинциальные собрания уже показали, что самое существование отдельных сословий отжило свой век в умах, что оно не более как балласт, как пережиток прошлого. И тогда, когда являлась необходимость всеобщего преобразования, король опасался главным образом «нововведений»! В его речи уже намечалась, таким образом, борьба не на жизнь, а на смерть, которая скоро должна была завязаться между королевским самовластием и народным представительст­вом.
Что касается до народных представителей, то существовавший уже среди них самих раскол служил предвестником того глубокого разделения, которое прошло впоследствии через всю революцию: раскол между теми, кто старался удержать свои привилегии, и теми, кто стремился их уничтожить.
Наконец, здесь был заметен и основной недостаток националь­ного представительства. Народ совершенно не был представлен в нем; крестьяне отсутствовали. Буржуазия бралась говорить от имени всего народа; а что касается до крестьян, то в этом собра­нии, составленном из юристов, законников, адвокатов, было всего, может быть, пять или шесть человек, знавших истинное или даже только правовое положение громадной массы крестьянства. В каче­стве горожан они умели защищать интересы городских жителей; но что касается крестьян, то они даже не знали, что им полезно и что им вредно.
Гражданская война уже ясно намечается в этом первом заседа­нии, где король, окруженный дворянами, обращается к третьему сословию как повелитель и попрекает его своими «благодеяниями». Истинные желания короля обнаружил в своей речи хранитель пе­чати Барантен, настаивавший главным образом на том, какою ролью должны ограничиться Генеральные штаты. Они будут об­суждать налоги, которые им предложат, они займутся пересмотром гражданских и уголовных законов, выработают закон о печати, ко­торую необходимо обуздать ввиду вольностей, присвоенных ею за последнее время. Вот и все. Не нужно опасных реформ: «Справед­ливые требования удовлетворены; король не захотел обращать вни­мания на слишком нескромные выражения недовольства и соблаго­волил отнестись к ним снисходительно; он простил даже выражение тех ложных и крайних взглядов, под прикрытием которых стре­мятся ввести опасные химеры взамен незыблемых принципов мо­нархии. Вы, господа, отвергнете с негодованием эти опасные но­вовведения».
Вся борьба последующих четырех лет заключается в этих сло­вах, и речь Неккера, говорившего после короля и хранителя пе­чати, — речь, продолжавшаяся три часа, нисколько не подвинула вперед ни существенного вопроса о представительном правлении, занимавшем буржуазию, ни вопроса о земле и феодальных повин­ностях, интересовавших крестьян. Хитрый контролер финансов сумел проговорить целых три часа так, чтобы не скомпрометиро­вать себя ни в глазах двора, ни в глазах народа.
Король, по-прежнему верный взглядам, высказанным им еще Тюрго, совершенно не понимал глубокой серьезности этой минуты. Он предоставлял королеве и принцам вести их интриги с целью помешать тем уступкам, которых от него требовали. Но и Неккер также не понимал, что дело шло не только о финансовом, но и о глубоком политическом и социальном кризисах и что при таких условиях политика лавирования между двором и третьим сосло­вием неизбежно окажется гибельной. Он не видел, что если еще не поздно предотвратить революцию, то нужно в таком случае вы­ступить с открытой политикой уступок в вопросах управления и поставить, хотя в общих чертах, существенный вопрос — вопрос зе­мельный, так как от него зависит нищета или благосостояние це­лого народа.
Какой же другой выход был возможен при таких условиях, как не столкновение и не борьба? Народные бунты, крестьянское восстание и восстание рабочих и вообще бедноты в городах — од­ним словом, революция со всею взаимною ненавистью партий, со страшными столкновениями интересов, с ее актами мести и взаим­ного устранения!
В течение пяти следующих недель депутаты третьего сословия пытались путем переговоров склонить депутатов двух других со­словий к тому, чтобы заседать вместе, в то время как роялистские комитеты агитировали, чтобы удержать разделение между сосло­виями. Переговоры ни к чему не приводили. Но тем временем по­ведение народа в Париже становилось все более и более угрожа­ющим. Пале-Рояль, превратившийся в клуб на открытом воздухе, куда все имели доступ, возбуждался все больше и больше. Бро­шюры сыпались изо дня в день, и их читали нарасхват. «Каждый час появляется новая брошюра, — писал Артур Юнг, — сегодня их вышло тринадцать, вчера — шестнадцать, а на прошлой неделе — девяносто две. Девятнадцать из двадцати говорят в пользу сво­боды… Брожение превосходит всякое воображение». Ораторы обращаются с речами к толпе, стоя на стульях около кафе, и уже говорят о том, чтобы захватить дворцы и замки. Слышатся уже угрозы террора, а в Версале у дверей Национального собрания каждый день собираются толпы народа, чтобы выражать свое оз­лобление против аристократов.
Депутатов третьего сословия поддерживают. Мало-помалу они становятся смелее, и, наконец, 17 июня они объявляют себя, по предложению Сиейеса, Национальным собранием. Это был первый шаг к упразднению привилегированных классов, и парижский на­род приветствовал его шумными овациями. Набираясь еще больше смелости. Собрание постановило тогда, что существующие налоги, как неустановленные законом, будут взиматься лишь временно и только покуда заседает Собрание. Как только оно будет распу­щено, народ не обязан больше платить налоги. Назначен продо­вольственный комитет для борьбы с голодом. После чего Собрание поспешило успокоить капиталистов, торжественно признав и ут­вердив государственный долг. Акт, очевидно, в высшей степени благоразумный в такой момент, когда главное было просущество­вать и когда нужно было обезоружить такую силу, как заимодав­цы-капиталисты, которые стали бы весьма опасными, если бы они перешли на сторону двора.
Но все это значило идти наперекор королевской власти. По­этому принцы (герцог Артуа, герцог Конде и герцог Конти) в со­обществе с хранителем печати стали готовить государственный пе­реворот. В намеченный ими день король должен был торжественно явиться в Собрание, отменить все его постановления, предписать разделение сословий и самому указать несколько реформ, которые должны будут провести сословия, заседая порознь.
Что же думал противопоставить этому перевороту, подготовляв­шемуся двором, типичный представитель буржуазии того времени Неккер? Компромисс; ничего более. Он тоже хотел, чтобы король в торжественном заседании заявил и утвердил свои права, свою личную власть, после чего он даровал бы голосование по числу де­путатов без различия сословий по всем вопросам о налогах. Во всем же том, что касалось привилегий дворянства и духовенства, должен был быть сохранен порядок заседаний каждого сословия порознь.
Это было, очевидно, еще менее осуществимо, чем проект принцев. Прибегать к рискованному средству — перевороту силой королевской власти ради такой полумеры, которая все равно не могла бы продержаться дольше двух недель, было совершенно не­лепо. И притом, как же можно было провести реформы в налогах, не затрагивая именно привилегий двух высших сословий?
Тогда 20 июня депутаты третьего сословия, ободряемые все бо­лее угрожающим поведением парижского и даже версальского на­селения, решили воспротивиться проектам роспуска Собрания и для этого взаимно связать себя торжественной клятвой. Найдя свою залу закрытой ввиду происходивших в ней приготовлений к королевскому заседанию, они отправились процессией в первую попавшуюся частную залу—в залу JeudePaume. Толпа народа сопровождала эту процессию, когда она с Байи во главе проходила по улицам Версаля. Солдаты-добровольцы предложили свои услугидля ее охраны. Энтузиазм окружавшей их толпы увлекал де­путатов.
Придя в залу Jeu de Paume, взволнованные и потрясенные, они все, за исключением одного, в благородном порыве торжест­венно присягнули, что не разойдутся до тех пор, пока не вырабо­тают конституцию для Франции.
Правда, то были только слова. В этой присяге было даже нечто театральное. Но бывают минуты, когда такие слова, заставляющие биться сердца людей, необходимы. А присяга, принесенная в зале JeudePaume, действительно заставила горячо биться сердца ре­волюционной молодежи во Франции. Горе тем собраниям, которые не сумеют даже найти таких слов, не сумеют сделать даже такого торжественного заявления!
Последствия этого смелого акта не замедлили обнаружиться. Через два дня, когда депутаты третьего сословия находились в церкви Св. Людовика, где им пришлось заседать за неимением залы, туда явились представители духовенства и присоединились к ним для совместной работы.
Королевское заседание, на котором должны были совершиться великие дела, произошло на другой день, 23 июня. Но его эффект уже заранее был ослаблен присягой в Jeu de Paume и заседанием в церкви Св. Людовика. Король явился к депутатам. Он отменил все постановления Собрания, т. е. собственно третьего сословия. Он велел сохранить разделение на сословия и их заседания по­рознь; он определил пределы предстоящих реформ и грозил Гене­ральным штатам роспуском в случае неповиновения. Пока же он повелел депутатам разойтись.
Дворянство и духовенство повиновались и оставили залу; но депутаты третьего сословия остались на своих местах. Тогда-то Мирабо произнес свою прекрасную и знаменитую речь, в кото­рой он сказал депутатам, что король — не больше как их уполно­моченный, что источник их власти — в народе и что раз они при­несли присягу, они не имеют права разойтись, не создав конститу­ции. «Находясь здесь по воле народа, они разойдутся, только уступая силе штыков».
Но именно силы у двора уже не было. Еще в феврале Неккер вполне справедливо говорил, что никто больше не повинуется и что даже в войске нельзя быть уверенным.
Что касается до парижского народа, то события 27 апреля по­казали, каково было его настроение. В Париже с минуты на ми­нуту ждали общего восстания народа против богатых, и, несом­ненно, некоторые из смелых революционеров ходили в темные за­коулки предместий, чтобы искать там поддержки против двора. В самом Версале накануне королевского заседания народ чуть не убил одного из депутатов духовенства, аббата Мори, а также депу­тата третьего сословия д'Эпремениля, перешедшего на сторону дворянства. В самый день заседания хранитель печати и архиепи­скоп парижский были так «освистаны, опозорены, оплеваны и ос­меяны, — пишет современник, — что можно было умереть от стыда и бешенства»; а секретарь короля Пасере, сопровождавший ми­нистра, действительно «в тот же день внезапно умер». 24 июня епископа города Бовэ чуть не убили в Париже камнем, брошенным ему в голову. 25 июня толпа освистала депутатов дворянства и ду­ховенства. Во дворце архиепископа парижского были выбиты все окна. «Войска отказались бы стрелять в народ», — прямо говорит Артур Юнг.
При таких условиях угроза короля оставалась пустым словом. Настроение народа было слишком грозно, чтобы двор осмелился прибегнуть к силе штыков; и тогда Людовик XVI воскликнул:
«А впрочем, черт с ними; пусть заседают!»
Но и сами заседания третьего сословия происходили на глазах и под угрозами народа, сидевшего на хорах залы. Уже 17 июня, когда третье сословие объявило себя Национальным собранием, это памятное решение было принято при криках одобрения со сто­роны публики на хорах и двух- или трехтысячной толпы, окружав­шей залу заседаний. Список имен тех трехсот депутатов третьего сословия, которые протестовали против этого решения и сплоти­лись вокруг роялиста Малуэ, ходил по рукам в Париже, и на­род собирался сжечь их дома. А когда во время присяги депута­тов в Jeu de Paume Мартен Дош высказался против этой присяги, председатель Собрания Байи из предосторожности должен был выпустить его через заднюю дверь, чтобы ему не пришлось встре­титься с народом, стоявшим у дверей залы; в течение нескольких дней Дош вынужден был скрываться.
Не будь этого давления народа на Собрание, наиболее смелым из депутатов третьего сословия, тем, о которых воспоминание осталось в истории, никогда не удалось бы победить упорство бо­лее робких.
А в Париже между тем народ открыто готовился к восстанию в ответ на военный переворот, который подготовлялся двором про­тив Парижа на 16 июля.
X
ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПЕРЕВОРОТУ
Обычное представление о событиях 14 июля сводится прибли­зительно к следующему: Национальное собрание заседало. В конце июня, после двухмесячных переговоров и колебаний, все три со­словия наконец объединились. Власть ускользала из рук двора. Тогда придворная партия начала подготовлять переворот. Были созваны войска и расположены вокруг Версаля; в назначенный День они должны были разогнать Собрание и усмирить Париж.
11 июля, говорится все в том же ходячем изложении событий, Двор решается начать действия: Неккер получает отставку и от­правляется в ссылку, 12-го Париж узнает об этом. Устраивается процессия, которая шествует по главным улицам, неся бюст изгнанного министра. В Пале-Рояле Камилл Демулен призывает к ору­жию. Предместья подымаются и в 36 часов выковывают 50 тыс. пик; 14-го народ двигается на Бастилию, которая скоро спускает свои висячие мосты и сдается. Революция одержала свою первую победу.
Таков рассказ о 14 июля, который обыкновенно повторяют на официальных празднествах Французской Республики. Но он ве­рен только наполовину. Как сухое изложение фактов он не содер­жит неточностей; но он не передает того, что следует сказать о роли народа в восстании и об истинных отношениях между обе­ими силами движения: народом и буржуазией. А между тем в па­рижском восстании, разрешившемся взятием Бастилии, как и во всей революции, существовало уже два течения различного про­исхождения: политическое движение буржуазии и движение народ­ное. В некоторые моменты — в великие дни революции — оба эти течения временно сливались и одерживали над старым строем круп­ные победы. Но буржуазия всегда относилась с недоверием к сво­ему временному союзнику — народу. Так было и в июле 1789 г. Союз был заключен буржуазией поневоле, и на другой же день после 14 июля и даже во время самого движения она уже спешила организоваться, чтобы быть в силах обуздать восставший народ.
Со времени дела Ревельона парижский народ, голодавший и видевший, как нужда растет и как его усыпляют пустыми обеща­ниями, все время готов был подняться. Но, не чувствуя поддержки со стороны буржуазии, даже со стороны тех, кто выдвинулся сво­ими нападениями на королевскую власть, он только грыз свои удила. Но вот придворная партия, сплотившись вокруг королевы и принцев, решает одним ударом покончить с Собранием и усми­рить народное брожение в Париже. Они собирают войска, стара­ются возбудить в них чувство привязанности к королю и королеве и открыто подготовляют разгон Собрания и военное усмирение Па­рижа. Тогда Собрание, почувствовав опасность, предоставляет сво­боду действия тем из его членов и его сторонников в Париже, ко­торые предлагают «обращение к народу», т. е. призыв к народному восстанию. А так как народ в предместьях того и ждет, то он не­медленно откликается на призыв. Он начинает бунтоваться еще раньше отставки Неккера, т. е. уже с 8 июля и даже с 27 июня. Этим пользуется буржуазия. Она толкает народ к открытому вос­станию, она предоставляет ему вооружаться, а вместе с тем воору­жается и сама, чтобы задержать народные волны и помешать им зайти «слишком далеко». Но народная волна, подымаясь все выше и выше, овладевает, вопреки желаниям буржуазии, Бастилией, эмблемой и опорой королевской власти; и тогда буржуазия, орга­низовавшая тем временем свою собственную милицию, спешит ук­ротить «людей, вооруженных пиками», т. е народ. Это двойное движение я и постараюсь изложить.
Мы видели, что целью королевского заседания 23 июня было показать Генеральным штатам, что они вовсе не та сила, какой они себя считают, что королевская власть существует по-прежнему, что Генеральные штаты не могут ничего изменить в ее правах и что привилегированные сословия — дворянство и духовенство — сами определят, какие они расположены сделать уступки в видах более справедливого распределения налогов*. Благодеяния, которые бу­дут оказаны народу, будут оказаны самим королем и будут со­стоять в следующем: отмена натуральных повинностей (уже в не­которой степени отмененных), права «мертвой руки» и феодаль­ного, т. е. крепостного, подданства; ограничение права охоты; за­мена жребия при вербовке в войска правильным рекрутским набо­ром; уничтожение слова подушные и организация земского само­управления. Все это должно было, кроме того, оставаться в форме одних обещаний или даже простых заголовков реформ, потому что содержание этих реформ, сущность этих изменений предстояло оп­ределить впоследствии, а сделать это, очевидно, было невозможно, не нарушая привилегий двух высших сословий.
* Первоначальный проект Неккера оставлял за Собранием право довести революцию до составления хартии наподобие английской, говорит Луи Блан; но «из предметов прений он поспешил исключить вопрос о форме институции, на основании которой соберутся следующие Генеральные штаты».
Но самым важным пунктом королевской речи, так как он ока­зался центральным пунктом всей революции, было заявление ко­роля относительно неприкосновенности феодальных прав. Он объ­являл абсолютно и навеки ненарушимой собственностью десятину, чинш, ренту и все помещичьи и церковные феодальные права!
Такими обещаниями король, конечно, склонял на свою сторону дворянство и вооружал его против третьего сословия. Но давать такие обещания значило заранее ограничить революцию и сделать ее неспособной произвести какие бы то ни было существенные ре­формы в государственных финансах и во всем внутреннем строе Франции. Это значило сохранить в целости старую Францию, весь старый порядок. И мы увидим, что впоследствии, в продолжение всей революции, народ уже не отделял друг от друга королевскую власть и сохранение феодальных прав — старую политическую и старую экономическую форму.
Несомненно, что до известной степени замыслы двора сперва удались. После королевского заседания 23 июня и приказа Соб­ранию разойтись дворянство устроило королю, а особенно коро­леве, овацию во дворце, а на другой день в общее заседание ос­тальных двух сословий явилось всего 47 дворян. Только не­сколько дней спустя, когда разнесся слух, что 100 тыс. парижан идут на Версаль, большинство дворян посреди общего уныния, ца­рившего во дворце по получении этого известия, решили присоединиться к духовенству и третьему сословию; но и это было сделано по приказанию короля, подтвержденному плачущей королевой (на короля дворянство больше не рассчитывало). Впрочем, и тут дво­ряне почти не скрывали своей надежды на то, что «бунтовщики» Национального собрания скоро будут разогнаны силой.
Между тем все интриги двора, все его секреты и даже слова, произнесенные тем или другим принцем или аристократом, скоро становились известными у революционеров. Тысячами тайных пу­тей, об установлении которых позаботились в свое время передовые люди, все узнавалось в Париже; и слухи, доходившие из Версаля, поддерживали брожение в столице. Бывают такие времена, когда сильные мира не могут больше рассчитывать даже на своих слуг; и такое именно время наступило в Версале. Пока дворянство радо­валось ничтожному успеху королевского заседания, несколько ре­волюционеров из буржуазии основали в самом Версале клуб под названием Бретонского клуба, скоро ставший объединяющим цент­ром, куда стекались все сведения. Туда приходили даже слуги короля и королевы и рассказывали все, что тайно говорилось при дворе. Основателями этого клуба были несколько бретонских де­путатов, между прочим Ле-Шапелье, Глезен и Ланжюинэ; Мирабо, герцог Эгийон, Сиейес, Барнав, Петион, аббат Грегуар и Ро­беспьер также были его членами. Впоследствии он превратился в Клуб якобинцев.
Со времени открытия Генеральных Штатов в Париже царило большое оживление. Пале-Рояль с его садами и многочисленными кафе превратился в клуб на воздухе, куда стекалось до десяти тысяч человек всевозможных общественных положений поделиться новостями, поговорить о новой брошюре, окунуться в толпу и по­черпнуть из нее силу для будущего дела; познакомиться, столко­ваться друг с другом. Все слухи, все новости, узнанные в Версале Бретонским клубом, тотчас же передавались в Пале-Рояль бур­ному клубу парижской толпы. Оттуда они распространялись по предместьям, и если по дороге к ним иногда присоединялись ле­генды, то эти легенды, как это часто бывает с народными леген­дами, были вернее самой истины, потому что они забегали вперед, вскрывали в легендарной форме тайные побуждения поступков и очень часто инстинктивно судили о людях и вещах вернее, чем су­дят люди «осторожные и благоразумные». Кто оценил Марию-Антуанету, герцогиню Полиньяк, лукавого короля, бесшабашных прин­цев лучше, чем неизвестные массы рабочих в предместьях? Кто лучше народа сумел понять, разгадать их?
На другой же день после королевского заседания в великом городе уже чувствовалось дыхание революции. Городская дума послала Национальному собранию выражение своего одобрения, а Пале-Рояль обратился к нему с адресом, составленным в боевом тоне. Для народа, голодного и презираемого, в торжестве Собрания над дворцовой партией блеснул луч надежды, и восстание явилось в глазах народа единственным средством добыть себе хлеб. Голод свирепствовал в Париже все больше и больше; даже плохой, жел­той и горелой муки, которую оставляли обыкновенно для бедных, и той все время не хватало; а между тем народ знал, что в Париже и его окрестностях имеется достаточно хлеба, чтобы накормить всех, и бедняки приходили к мысли, что пока народ не восстанет, спекуляторы будут по-прежнему морить его голодом.
Между тем по мере того как население темных закоулков Па­рижа роптало все громче и громче, парижская буржуазия и пред­ставители народа в Версале все больше и больше боялись восста­ния. «Лучше король и двор, чем восставший народ!» — решали они*. В самый день соединения сословий, 27 июня, после первой победы третьего сословия, Мирабо, до того времени взывавший к народу, резко отделился от него; он старался увлечь за собой и других представителей, предостерегая их против «помощников-бун­товщиков». В Собрании уже намечалась таким образом будущая программа жирондистов. Мирабо хотел, чтобы Собрание содейст­вовало «поддержанию порядка, общественного спокойствия и власти законов и министров». Он шел даже дальше. Он хотел, чтобы Соб­рание сплотилось вокруг короля, потому что король желает добра, а если иногда и делает зло, то только потому, что его обманы­вают, что ему дают дурные советы!
* Те, которые произносят теперь речи на празднованиях республиканских годовщин, предпочитают умалчивать об этом щекотливом предмете и рассказывают нам о трогательном согласии, будто бы существовавшем между народом и его представителями. Но еще Луи Блан отлично показал, какой страх обуял буржуазию перед 14 июля, а новые исследования только подтверждают это. Факты, которые я привожу здесь относительно дней от 2 до 12 июля, показывают, что восстание парижского народа шло до 12-го своим собственным путем, независимо от буржуазных депутатов третьего сословия.
И Собрание ему рукоплескало. «Дело в том, — совершенно верно говорит Луи Блан, — что вместо того, чтобы стараться сверг­нуть престол, буржуазия уже стремилась стать под его защиту. Отвергнутый дворянством, Людовик XVI нашел самых верных и самых заботливых служителей в среде Общин, на мгновение ка­завшихся такими непреклонными. Он перестал быть королем дво­рян и становился королем собственников». Этот коренной недо­статок революции будет, как мы увидим дальше, тяготеть над нею все время, вплоть до самой реакции.
Между тем нищета в столице росла и росла. Правда, Неккер принял кое-какие меры для предотвращения голода. 7 сентября 1788 г. он приостановил вывоз хлеба из Франции и назначил пре­мии для поощрения ввоза; 70 млн. ливров было истрачено на по­купку хлеба за границей. Вместе с тем он придал широкую гласность решению королевского совета от 23 апреля 1789 г., которое предоставляло судьям и полицейским чиновникам право произво­дить осмотр хлебных складов, принадлежавших частным лицам, делать опись находившегося в них зерна и в случае надобности посылать его на рынок. Но исполнение этих мер было поручено старым властям, и в результате получилось то, что хотя правитель­ство и давало премии тем, кто ввозил хлеб в Париж, но ввезенный хлеб тотчас же вывозился тайными путями и потом ввозился вто­рично, чтобы снова получить премию. В провинции скупщики за­купали хлеб специально для этой спекуляции; они скупали даже на корню будущий урожай.
В этом деле вполне проявился истинный характер Националь­ного собрания. В момент присяги в JeudePaume оно было, несом­ненно, прекрасно; но по отношению к народу оно всегда прежде всего оставалось буржуазным. 4 июля Собрание, выслушав доклад своего Продовольственного комитета, обсуждало меры, которые следует принять, чтобы обеспечить народу хлеб и работу. Гово­рили целые часы, предложения сыпались одно за другим. Петион предложил заем, другие говорили о том, чтобы предоставить провинциальным собраниям принять необходимые меры, но ни­чего не было решено, ничего не было предпринято; дело ограничи­лось выражением сожалений о народе. А когда один из членов за­говорил о спекуляторах и назвал некоторых из них, все Собрание оказалось против него. Через два дня, 6 июля, Буш заявил, что ви­новные известны и что через день они будут формально названы. «Общий страх овладел Собранием», — писал Горсас в только что основанном им «CourrierdeVersaillesetdeParis». Но пришел сле­дующий день, и на этот счет не было больше произнесено ни слова. В промежутке между двумя заседаниями дело было замято. По­чему? Как показали дальнейшие события, из боязни скандальных разоблачений.
Во всяком случае Собрание настолько боялось народного бунта, что, когда 30 июня в Париже произошли волнения по поводу ареста 11 солдат из французской гвардии, отказавшихся заряжать ружья боевыми патронами, Собрание послало королю адрес, со­ставленный в самых раболепных выражениях и полный уверений в «глубокой привязанности к королевской власти»*.
* «Национальное собрание страдает от беспорядков, волнующих в настоящую минуту Париж... К королю будет послана депутация, чтобы умолять его соблаговолить прибегнуть для восстановления порядка к верному средству милосердия и доброты, столь присущих его сердцу, а также доверия, кото­рое его верный народ всегда будет заслуживать».
Как только король предоставил буржуазии малейшую долю участия в управлении, она уже начала сплачиваться вокруг него и всей силой своей организованности стала помогать ему против народа. Но — и пусть это послужит предостережением для будущих революции — в жизни личностей, партии, а также и учреж­дений есть своя логика, которой никто не в силах изменить. Ко­ролевский деспотизм не мог поладить с буржуазией, требовавшей себе долю власти. Он логически, фатально должен был с ней всту­пить в бой и, раз вступивши в борьбу, должен был погибнуть и уступить место представительному правлению, т. е. форме, наиболее подходящей для буржуазии. Точно так же не мог он, не изменяя своей естественной опоре — дворянству, стать на почву народной демократии. Он старался поэтому всеми силами защищать дво­рянство и его привилегии, причем эти привилегированные дворяне при первом же испытании изменили ему.
Между тем сведения о тайных придворных интригах притекали со всех сторон, как к сторонникам герцога Орлеанского, собирав­шимся в Монруже, так и к революционерам, посещавшим Бретон­ский клуб. В Версале и по дороге из Версаля в Париж стягивались войска. В самом Париже они заняли один из самых важных пунк­тов на дороге к Версалю. Говорили, что на пространстве между Версалем и Парижем размещено уже 35 тыс. человек и что на днях к ним присоединятся еще 20 тыс. Принцы и королева сгова­ривались между собой, чтобы распустить Собрание, раздавить в случае восстания Париж, арестовать и убить не только главных зачинщиков и герцога Орлеанского, но также и таких членов Соб­рания, как Мирабо, Мунье, Лалли-Толандаля, стремившихся прев­ратить Людовика XVI в конституционного монарха. Двенадцать депутатов должны были быть принесены в жертву, рассказывал впоследствии Лафайет. Для осуществления этого плана были выз­ваны барон де Бретейль и маршал де Брольи, и оба были готовы действовать. «Если нужно сжечь Париж, — говорил де Бретейль, — сожжем Париж!». А маршал де Брольи писал принцу Конде, что «довольно будет одного пушечного залпа, чтобы разогнать всех этих спорщиков и снова поставить самодержавную власть на место нарождающегося республиканского духа»*.
* Blanc L. Histoire de la Revolution Francaise.
И не нужно думать, чтобы это были, как уверяют некоторые реакционные историки, одни слухи. Найденное впоследствии письмо герцогини Полиньяк к городскому голове Флесселю, письмо, посланное ею 12 июля, в котором все видные деятели обозначены условными именами, ясно доказывает существование заговора, подготовлявшегося двором на 16 июля.
Если бы на этот счет могло оставаться хотя малейшее сомнение, то достаточно напомнить слова, сказанные 10 июля в Канне герцо­гиней де Беврон генералу Дюмурье в присутствии больше чем 60 торжествующих дворян:
«Знаете новости, Дюмурье? Ваш приятель Неккер прогнан; корольснова восходит на престол; Собрание низвергнуто; ваши друзья — все 47 — теперь, может быть, уже в Бастилии вместе с Мирабо, Тарже и еще сотней таких же нахалов из третьего сос­ловия; а маршал де Брольи теперь, наверное, в Париже, с три­дцатитысячным войском»*. Но герцогиня ошибалась: Неккер был прогнан только 11-го, а Брольи не успел войти в Париж. Парижопередилдвор.
* [Dumouriez Ch. F.] La vie et les naemoires du general Dumouriez, v. 1—4. Paris. 1822—1823, v. 2, р. 35.
Что же делало в это время Национальное собрание? То, что всегда делали и всегда неизбежно будут делать все собрания. Оно не принимало никаких решительных мер.
В тот самый день, когда парижский народ начал уже восста­вать, т. е. 8 июля, Собрание поручило не кому иному, как своему трибуну Мирабо, изложить почтительнейшую просьбу к королю, в которой Собрание ходатайствовало перед Людовиком XVI о том, чтобы он убрал своих солдат. Просьба была написана в самых льстивых выражениях. В ней говорилось о том, как народ любит своего короля, как он благословляет небо за тот дар, который ему ниспослан в любви короля! И такие же слова, такую же мысль мы еще не раз встретим во время революции в обращениях народ­ных представителей к королю.
Чтобы понять революцию, нужно не упускать из вида эти по­стоянные усилия имущих классов привлечь к себе королевскую власть и сделать себе из нее щит для охраны против народа. В этой просьбе, поданной Национальным собранием за несколько дней до 14 июля, уже находятся в зародыше драмы, разыграв­шиеся впоследствии, в 1793 г., в Конвенте.
XI
ПАРИЖ НАКАНУНЕ 14 ИЮЛЯ
Внимание историков обыкновенно бывает почти всецело по­глощено Национальным собранием. Представители народа, собран­ные в Версале, кажутся им олицетворением революции, и каждое слово, каждый их жест отмечается с благоговением. А между тем в эти июльские дни сердце революции и революционный почин были не там. Они были в Париже.
Не будь Парижа, не будь парижского народа, Собрание было бы ничто. Если бы не страх перед восставшим народом, двор, на­верное, распустил бы Собрание, как это делалось не раз впослед­ствии: 18 брюмера — Наполеоном I и 2 декабря — Наполеоном III во Франции, а в самое недавнее время — в Венгрии и в России. Депутаты, конечно, протестовали бы; ими было бы сказано немало красивых фраз и, может быть, даже сделана была бы попытка под­нять провинцию. Но без готового восстать народа, без предвари­тельной революционной работы, оставившей след в массах, без при­зыва народа к восстанию — призыва, сделанного несколькими сме­лыми людьми и переданного из уст в уста в народе, без этого со­брание представителей бессильно перед установленным правитель­ством, с его сетью чиновников, с его послушной армией!
К счастью, Париж не дремал. Пока Национальное собрание, обманутое кажущейся безопасностью, спокойно принималось 10 июля за продолжение прений о проекте конституции, парижский народ, к которому, наконец, обратились наиболее смелые и даль­новидные деятели из буржуазии, готовился к восстанию. В пред­местьях передавали друг другу все подробности военного раз­грома, который подготовлялся двором на 16-е число; все было из­вестно там, даже угроза короля удалиться в Суассон и отдать Па­риж в руки войска. И вот это громадное горнило — Париж стал организовываться в своих «округах» (districts), чтобы противопо­ставить силу силе. «Помощники-бунтовщики», которыми Мирабо грозил двору, были действительно призваны на помощь; в темных кабачках предместий бедный, одетый в лохмотья Париж сове­щался о средствах «спасти отечество» и вооружался как мог.
Сотни агитаторов-патриотов, конечно «неизвестных», делали все возможное, чтобы поддержать агитацию и вызвать народ на улицу. Одним из излюбленных средств, пишет Артур Юнг, были петарды и фейерверки; их продавали за полцены, и когда на ка­ком-нибудь перекрестке собиралась толпа, чтобы посмотреть на фейерверк, кто-нибудь обращался к ней с речью и передавал ей известия о заговоре двора. Чтобы рассеять эти сборища, «прежде достаточно было бы одной роты швейцарцев; теперь же понадо­бился бы целый полк, а через несколько дней понадобится целое войско», — писал Артур Юнг перед 14 июля*.
* Young A. Travels in France during the 1787, 1788 and 1789, v. 1—3. London, 1792—1794. v. 3, р. 219.
И действительно, уже начиная с половины июня парижский народ волновался и готовился к восстанию. Еще в начале июня ожидались бунты вследствие дороговизны хлеба, говорит англий­ский книгопродавец Гарди, живший в то время в Париже; и если Париж оставался спокойным до 25 июня, то только потому, что до королевского заседания народ все еще надеялся, что Собрание что-нибудь сделает в его пользу. Но 25-го Париж понял, что у него остается одна надежда — восстание.
Часть парижан в этот день направилась уже к Версалю, гото­вясь к столкновению с войсками. В самом Париже повсюду устраи­вались сборища, «готовые на самые ужасные крайности», читаем мы в тайных докладах, адресованных министру иностранных дел и изданных Шассеном*. «Народ волновался всю ночь, устраивал иллюминации и пускал множество ракет перед Пале-Роялем и го­сударственным контролем». Раздавались крики: «Да здравствует герцог Орлеанский
* Les elections et les cahiers de Paris en 1789. Doc. recueil et annot par Ch.-L. Chasxin, v. 1—4. Paris, 1888—1889, v 3, p 453.
В тот же день, 25 июня, солдаты французской гвардии, покинув казармы, пили и братались с народом, который увлекал их за со­бой в разные кварталы города и ходил по улицам с криками: «До­лой попов!»
Между тем парижские «округа», т. е. собрания выборщиков первой степени, которые продолжали сходиться и после выборов, правильно организовывались, особенно в рабочих кварталах, и принимали меры для боевого сопротивления Парижа. «Округа» находились между собой в постоянных сношениях, и их предста­вители старались составить из себя род независимого городского управления помимо буржуазной ратуши. 25 июня в собрании из­бирателей Бонвиль уже призывал к оружию и предлагал избира­телям составить «коммуну», ссылаясь на исторические данные из средних веков для подкрепления своего предложения. На следую­щий день после предварительного собрания в музее на улице До­фин представители округов отправились, наконец, на общее собра­ние в городскую ратушу; 1 июля уже происходило их второе засе­дание, протокол которого приводит Шассен*. Так образовался тот Постоянный комитет, который потом заседал в день 14 июля, и так создавалась революционная организация Парижа, сыграв­шая впоследствии такую видную роль в дальнейшем ходе ре­волюции.
* Ibid., p 439—444, 458, 460
30 июня такого простого случая, как арест и заключение в тюрьму Аббатства (Abbaye) 11 солдат французской гвардии, от­казавшихся зарядить свои ружья боевыми патронами, оказалось достаточно, чтобы вызвать в Париже целый бунт. Когда Лустало, редактор «LesRevolutionsdeParis», взобрался на стул в Пале-Рояле против кафе Фуа и обратился с речью по этому поводу к толпе, взывая к действию, четыре тысячи человек тотчас же на­правились к тюрьме Аббатства и освободили арестованных солдат. Увидав приближающуюся толпу, тюремщики поняли, что всякое сопротивление было бы бесполезно, и сами передали заключен­ных народу. В это время прискакали в карьер драгуны, готовые броситься на народ; но и они поколебались, вложили сабли в ножны и стали брататься с толпой — обстоятельство, нагнавшее страх на Национальное собрание, когда оно на другой день узнало, что войско оказалось заодно с бунтовщиками. «Неужели мы станем трибунами разнузданного народа?» — спрашивали господа де­путаты.
Бунт начинался и в окрестностях Парижа. В Нанжи народ отказался платить налоги до тех пор, пока они не будут установ­лены Собранием. Хлеба там не хватало (каждому покупателю продавали не больше двух четвериков пшеницы), и рынок был постоянно окружен драгунами. Но, несмотря на присутствие вой­ска, и в Нанжи, и в других городках вокруг Парижа произошло несколько бунтов. Повсюду легко возникали ссоры между народом и булочниками: тогда у них захватывали весь хлеб, не платя им, говорит Юнг*. 27 июня газета «MercuredeFrance» рассказывает даже о попытках, сделанных в разных местах, между прочим в Сен-Кантене, скосить еще зеленые хлеба, так сильно чувствовался не­достаток в хлебе.
* Young А. Ор. cit. v. 3 p. 225
В Париже 30 июня патриоты начали уже записываться в кафе Погребка (duCaveau) ввиду восстания; а когда на другой день узнали, что де Брольи назначен командующим войсками, населе­ние, доносили тайные доклады полиции, стало повсюду говорить и объявлять, что, «если войска дадут хоть один выстрел, все бу­дет сожжено и разнесено... Оно говорит и многое другое, еще бо­лее страшное... Благоразумные люди не решаются выходить на улицу», — прибавляет тот же полицейский агент.
2 июля народный гнев направляется против герцога Артуа и семейства Полиньяков — приближенных королевы. Их собираются убить, а их дома — разгромить. Собираются также завладеть всеми пушками, размещенными по Парижу. Сборища становятся все многочисленнее; «ярость народа невообразима», говорится в тех же полицейских докладах. В этот же день, пишет в своем дневнике книгопродавец Гарди, «около восьми часов вечера, из сада Пале-Рояля разъяренная толпа» чуть было не двинулась в Версаль спасать депутатов третьего сословия, так как пронесся слух, что дворяне хотят их перебить. При этом начинают уже го­ворить о захвате оружия из Дома инвалидов, где имеются склады ружей и пушки.
Одновременно с негодованием против двора росло и раздраже­ние, вызванное голодом. 4 и 6 июля власти стали принимать меры ввиду возможного грабежа булочных; по улицам, рассказывает Гарди, ходили патрули из французской гвардии, наблюдавшие за Распределением хлеба.
8 июля в самом Париже среди 20 тыс. безработных, которых правительство занимало земляными работами на Монмартре, разыгралась прелюдия к восстанию; а через два дня, 10-го, уже лилась кровь, и в тот же день народ начал жечь городские заставы. На шоссе д'Антен народ воспользовался тем, что застава была сожжена, чтобы ввозить, не платя пошлины, разную провизию и вино.
Очевидно, что Камилл Демулен никогда не решился бы 12 июля призывать народ к оружию, если бы он не был уверен из опыта предыдущих дней, что на его призыв откликнутся; если бы он не знал, что уже за 12 дней до того Лустало поднял толпу по менее значительному поводу и что теперь предместья Парижа только ждут первого сигнала, первого толчка, чтобы восстать.
Нетерпение принцев, уверенных в успехе своего переворота, ус­корило удар, подготовлявшийся двором на 16-е. Королю пришлось действовать, таким образом, не дождавшись прибытия новых под­креплений в Версаль*.
* См письма саксонского уполномоченного Сальмура к Штуттергейму от 19 июля и 20 августа (Дрезденский архив) Цит по: La Journee du 14 juillet 1789 Fragments des memoires ined de L.-G. Pitra. Publ. avec une mtrod et des notes par J. Flammermont. Paris, 1892
Неккер был уволен 11-го, причем герцог Артуа поднес свой кулак под нос министру, когда он направлялся в залу заседаний совета министров. Король же со свойственным ему лицемерием сделал вид в совете, что ничего не знает, тогда как распоряжение об отставке министра уже было подписано им. Неккер беспреко­словно подчинился приказаниям своего господина. Он даже предвос­хитил его намерения, устроив свой отъезд в Брюссель так, чтобы не возбудить в Версале ни малейшего шума.
Париж узнал об этом только на другой день, в воскресенье 12-го, около полудня. Отставку Неккера, которая должна была быть первым актом военного переворота, все уже ожидали. Везде передавались также слова герцога де Брольи, говорившего, что он со своими 30 тыс. солдат, поставленных между Парижем и Вер­салем, «отвечает за Париж». А так как с утра стали носиться зло­вещие слухи о подготовлявшихся двором избиениях в столице, то «весь революционный Париж» направился к Пале-Роялю. Там и получено было известие о ссылке Неккера.
«Итак, двор решился начать войну?!» Тогда Камилл Демулен, выйдя из одного из палерояльских кафе, из кафе Фуа, со шпагой в одной руке и пистолетом в другой, взобрался на стул и обратился к толпе с призывом к оружию. Отломив ветку от де­рева, он, как известно, сделал себе из зеленого листа кокарду, кото­рая должна была служить знаком объединения. И его крик: «Нельзя терять ни минуты времени! К оружию!» — разнесся по всем предместьям.
После обеда громадная процессия с бюстами герцога Орлеан­ского и Неккера, обвитыми крепом (говорили, что герцог Орлеан­ский также сослан), двинулась через Пале-Рояль и улицу Ришелье к площади Людовика XV (теперешняя площадь Согласия). Площадь была занята войсками: швейцарцами, французской пе­хотой, гусарами и драгунами — под командой маркиза Безанваля. Войска скоро оказались окруженными народом; они старались от­тиснуть толпу саблями и даже дали залп по народу; но под давле­нием несметной, все растущей толпы, которая толкала, давила, обволакивала их и разбивала их ряды, они вынуждены были отсту­пить. С другой стороны, пронесся слух о том, что солдаты фран­цузской гвардии стреляли в королевский немецкий полк, верный королю, и что швейцарцы отказываются стрелять в народ. Тогда Безанваль, кажется, впрочем, не особенно доверявший двору, от­ступил перед растущей народной волной и увел свои войска на Марсово поле*.
* «Солдаты французской гвардии, присоединившиеся к черни, стреляли в отряд полка Royal-Allemand, расположенный на бульваре, под моими окнами. Было убито двое и две лошади», — писал 13 июля Симолин, уполномоченный Екатерины II в Париже, канцлеру Остерману. Затем он прибавлял: «Третьего дня и вчера вечером сожгли городскую заставу Бланш и заставу предместья Пуассоньер». (Femllet de Conches F. S. Louis XVI, Mane-Antoinette et madame Elisabeth. Lettres et documents inedits, v. 1—6. Pans, 1864—1873, v. 1. р. 223).
Борьба, таким образом, началась. Но каков еще будет ее конеч­ный исход, если войско, оставшееся верным королю, получит при­казание идти на Париж? И вот буржуазные революционеры скрепя сердце решаются прибегнуть к крайнему средству: обратиться с призывом к народу. По всему Парижу бьют в набат и предместья начинают ковать пики*. Мало-помалу население выходит на улицу, вооруженное. Всю ночь люди из народа требуют у прохо­жих денег на покупку пороха. Заставы горят. Все заставы на пра­вом берегу, от предместья Сент-Антуан до предместья Сент-Онорэ, а также у предместий Сен-Марсель и Сен-Жак, сожжены: съестные припасы и вино свободно, беспошлинно ввозятся в Париж. Всю ночь слышится набат и буржуазия дрожит за свои имущества, по­тому что люди, вооруженные пиками и дубинами, ходят по городу, грабят дома некоторых врагов народа и спекуляторов и стучатся в двери богатых, прося хлеба и оружия.
* Их было выковано 50 тыс., а также приготовлено «всевозможное второ­степенное оружие» на счет города. См.: Dusaulx. L'oeuvre de sept jours. — In: Linguet, Dusaulx. Memoire sur la Bastille. Publ. par H. Monin. Paris. 1889, Р. 203.
На другой день, 13-го, народ направляется прежде всего туда, где есть хлеб, а именно в монастырь Сен-Лазар, и осаждает его при криках: «Хлеба, хлеба!» Нагружают 52 повозки, но хлеб не гра­бят, а везут его на Центральный рынок, на площадь у ратуши, чтобы досталось всем. Туда же направляет народ и те припасы, которые беспошлинно ввозятся в Париж*.
* Со всех сторон к ратуше притекало бесконечное число возов, телег и тележек, остановленных у городских ворот и нагруженных припасами, посудой, мебелью и т. д. Народ, требовавший только оружия и боевых за­пасов... притекал к нам толпами и становился все настойчивее с каждой минутой». Этобыло 13 июля(Dusaulx. L'oeuvre de sept jours. — In: Linguet, Dusaulx. Op. cit., p. 197).
В то же время толпа овладевает тюрьмой Форс, где тогда содержались сидевшие за долги, и освобожденные заключенные идут по улицам Парижа и благодарят народ; но бунт заключенных в тюрьме Шатле оказался усмиренным, по-видимому, буржуазией, которая поспешно вооружалась и рассылала свои патрули по ули­цам. Около шести часов вечера сформировавшаяся буржуазная ми­лиция уже направилась к ратуше, а в десять часов вечера, говорит Шассен, она уже вступила в должность.
Тэн и ему подобные, представляя собой верное отражение стра­хов буржуазии, стараются показать, что 13-го Париж «был в руках разбойников». Но это противоречит свидетельствам современников. Были, конечно, случаи, когда голытьба, вооруженная пиками, ос­танавливала прохожих на улицах и просила у них денег на воору­жение; было также и то, что в ночь с 12-го на 13-е и с 13-го на 14-е вооруженные люди стучались в двери богатых и просили у них есть и пить или оружия и денег. Известно также, что были попытки грабежа, потому что достойные доверия свидетели рассказывают, что в ночь с 13-го на 14-е несколько человек было повешено за та­кого рода попытки*. Но и здесь, как везде, Тэн страшно преуве­личивает, когда ему нужно сказать что-нибудь против революции.
* Цитаты, приведенные Жюлем Фламмермоном в одном из примечаний в труде о 14 июля (LaJourneedu 14 juillet. Fragmentdesmemoiresined. deL. G. Pitra), указывают на это очень определенно, более определенно, чем самый текст, в котором (р. CLXXXI, CLXXXII) замечаются некото­рые противоречия. «После полудня, — говорит граф Сальмур, — буржуазная гвардия, уже сформировавшаяся, начала обезоруживать всех подозритель­ных людей. Она, а также вообще вооруженные буржуа и спасли Париж в эту ночь своей бдительностью... Ночь прошла спокойно и в полном порядке; воров и бродяг задерживали и в самых важных случаях тут же вешали» (Письмо графа Сальмура от 16 июля 1789 в Дрезденском ар­хиве). Следующие фразы из письма доктора Ригби, приводимого Фламмер­моном в примечании (Ibid., p. CLXXXI II), которые я буквально пере­вожу с английского, говорят о том же: «Когда пришла ночь, можно было видеть лишь очень немногих из тех людей, которые вооружились накануне. Некоторые, однако, отказались отдать свое оружие и доказали в течение ночи, как справедливы были по отношению к ним опасения жителей, по­тому что они принялись грабить; но теперь этого уже нельзя было делать безнаказанно; их скоро обличили и схватили, и мы узнали на следующее утро, что некоторых из этих негодяев, пойманных на месте преступления, повесили» (Dr. Rigby'sLettersfromFranceetc. in 1789. London, 1880, p. 55—57). Чтение этих свидетельств приводит к тому выводу, что в рас­сказе Морелле, где говорится, что «в ночь с 13 на 14 июля были напа­дения на людей и на имущества», есть доля правды.
Что бы ни говорили теперешние буржуазные республиканцы, но революционеры 1789 г. обратились за содействием именно к тем «компрометирующим помощникам», о которых говорил Мирабо. Они пошли искать их в темных углах парижских предме­стий; и они поступили совершенно правильно, потому что если и было несколько случаев грабежа, то в общем эти «помощники», понимая важное значение этих дней, отдали свое оружие на слу­жение общему делу гораздо больше, чем на удовлетворение своей личной мести или на облегчение своей личной нужды, как бы тя­жела она ни была.
Несомненно, что случаи грабежа были очень редки. Наоборот, настроение вооруженной толпы стало очень серьезно, как только она узнала о столкновении, происшедшем между войсками и воору­женными буржуа. «Люди с пиками» считали себя, очевидно, защит­никами города, несущими на себе большую ответственность. Гак, например, Мармонтель, заведомый противник революции, отме­чает тем не менее следующую черту: «Сами разбойники, заразив­шись общим ужасом (?), не сделали ничего вредного. Единствен­ные лавки, которые они заставили открыть, были лавки оружейни­ков, и оттуда взяли оружие», — говорит он в своих «Мемуарах». А когда народ привез на площадь Грэвы (около ратуши) карету принца Ламбеска с тем, чтобы сжечь ее, то он отдал сундук и все найденные в ней вещи в городскую ратушу. У монахов-лазаристов народ отказался взять деньги и отобрал только муку, оружие и вино, которые и были привезены на площадь Грэвы. Ничего в этот день не тронули ни в казначействе, ни в учетном банке, го­ворит в своем донесении английский посол.
Что правда, так это то, что при виде толпы в лохмотьях и голодных людей, вооруженных дубинами и пиками «всех видов», при виде вышедших на улицу призраков голода, буржуазию обуял такой ужас, от которого она с тех пор не могла опомниться. Впо­следствии, в 1791 и 1792 гг., даже те из буржуа, которые стреми­лись уничтожить монархию, предпочитали реакцию и иностранное нашествие новому призыву народа к революции. Воспоминание о голодном и вооруженном народе, который они на мгновение уви­дали на улицах 12, 13 и 14 июля 1789 г., не давало им покоя.
«Оружия!» — таков был общий крик, после того как народу удалось получить немного хлеба. Оружия искали повсюду, но не находили, и в предместьях день и ночь ковали изо всего, что попа­далось под руку, пики всевозможных форм.
Между тем буржуазия, не теряя ни минуты, организовывала свою власть, свое городское управление в ратуше и свою милицию.
Как известно, выборы в Национальное собрание были двухсте­пенными; но после окончания выборов выборщики третьего сословия, к которым присоединилось несколько выборщиков дворянства и духовенства, продолжали собираться, и начиная с 27 июня вы­борщики из разных избирательных округов собирались в ратуше с разрешения официальных властей муниципалитета, т. е. город­ского «бюро» и «министра города Парижа». Эти выборщики и взяли на себя организовать буржуазную милицию. Мы видели, что 1 июля происходило уже второе их заседание.
12 июля они образовали Постоянный комитет под председа­тельством городского головы Флесселя и решили, что каждый из 60 избирательных округов Парижа выберет 200 граждан, извест­ных и способных носить оружие, которые образуют милицию в 12 тыс. человек для охраны общественной безопасности. В тече­ние четырех дней предполагалось довести численность этой мили­ции до 48 тыс. человек, причем Комитет в то же время старался обезоружить бедный народ.
«Таким образом, — говорит вполне справедливо Луи Блан, — буржуазия образовала для себя преторианскую гвардию в 12 тыс. человек. Народ хотели обезоружить во что бы то ни стало, хотя бы даже рискуя снова подпасть под власть двора».
Вместо зеленого цвета кокарды первых дней милиция должна была носить кокарду красную с синим, и Постоянный комитет при­нял меры, чтобы простой народ, вооружаясь, не наводнил бы со­бой ряды этой милиции. Он издал распоряжение, по которому вся­кий, кто будет носить оружие и красную с синим кокарду, не будучи записанным в одном из округов, будет предан суду Комитета. В ночь с 13 на 14 июля Постоянным комитетом был назначен и главнокомандующий этой национальной гвардии; это был человек дворянского происхождения — герцог д'Омон. Он отказался; тогда начальство было дано другому дворянину, маркизу де ла Салль, который сперва был назначен помощником главнокоман­дующего.
Словом, пока народ ковал пики и вооружался, пока он принимал меры, чтобы из Парижа не вывозили пороха, пока он захватывал муку и отправлял ее на Центральный рынок или на площадь Грэвы; пока он 14 июля строил баррикады, чтобы помешать коро­левским войскам вступить в Париж; пока он овладевал оружием из Дома инвалидов и толпой направлялся к Бастилии, чтобы за­ставить ее сдаться, — буржуазия заботилась о том, чтобы власть не ускользнула из ее рук. Она образовала буржуазную Париж­скую коммуну, которая старалась препятствовать народному дви­жению, и она поставила во главе этой коммуны городского голову Флесселя, который переписывался с г-жою Полиньяк о том, как помешать восстанию Парижа. Известно также, что 13 июля, когда народ пришел к Флесселю за оружием, он выписал из складов вместо ружей ящики со старым бельем, а на другой день употре­бил все свое влияние, чтобы помешать народу взять Бастилию.
Так было положено ловкими вожаками буржуазии начало той политике измены, с которой мы встретимся на всем дальнейшем протяжении революции.
XII
ВЗЯТИЕ БАСТИЛИИ
С утра 14 июля внимание восставшего парижского народа стало направляться на Бастилию — мрачную крепость с массивными, вы­сокими башнями, возвышавшуюся среди домов рабочего квартала, в начале предместья Сент-Антуан. Историки до сих пор доискива­ются, кто именно обратил внимание народа в эту сторону, и неко­торые из них высказали предположение, что Постоянный комитет, заседавший в ратуше, направил народ против этой эмблемы коро­левской власти, желая, говорят они, таким образом дать восста­нию определенную цель. Это предположение, однако, ничем не под­тверждается, и многие факты говорят против него. Вернее, что уже начиная с 12-го и 13-го числа народ инстинктивно понял, что в планах подавления парижского восстания Бастилия должна была играть важную роль, а потому решил овладеть ею.
В самом деле известно, что в западной части Парижа у двора имелось 30 тыс. солдат, расположенных на Марсовом поле под на­чальством Безанваля; а на востоке точку опоры для нападающего на Париж войска представляла Бастилия, пушки которой были на­правлены на революционное предместье Сент-Антуан и на его главную улицу, а также на другую большую артерию — улицу Сент-Антуан, ведущую к ратуше, к Пале-Роялю и к дворцу Тюильри. Угрожающее значение Бастилии было поэтому очевидно, и уже с раннего утра 14 июля, рассказывают «Два друга свободы», «слова к Бастилии! переходили из уст в уста от одного конца го­рода до другого»*.
* Уже в некоторых своих наказах избиратели выражали желание, «чтобы Бастилия была разрушена и исчезла» (см Наказ квартала Рынка, а также кварталов Матюренов, Кордельеров, Сепюлькр и другие, приведенные в кн.: LeselectionsetlescahiersdeParisen 1789. Doc. recueil. et annot. par Ch.-L. Chassin, v. 1—4. Paris, 1888—1889, v. 2, p. 449 et suiv.). Избиратели были правы, потому что уже во время дела Ревельона было отдано распоряжение о вооружении Бастилии. Вот почему уже в ночь на 30 июня поговаривали о том, что необходимо овладеть этой крепостью (Recit de I'elargissement... des gardes francaises. Цит. по Les elections et les cahiers de Paris, v. 2, p. 452, note).
Правда, гарнизон Бастилии состоял всего из 114 человек, 84 ин­валидов и 30 швейцарцев, и известно теперь, что комендант не по­заботился о припасах. Но это доказывает только, что самая мысль о возможности серьезного нападения на грозную крепость счита­лась нелепой. Между тем народ знал, что заговорщики-роялисты рассчитывают на Бастилию; от жителей окрестных домов узнали, что в ночь с 12-го на 13-е из Арсенала были доставлены в Басти­лию запасы пороха. Известно было также, что с утра 14 июля комендант крепости маркиз де Лонэ поставил пушки так, чтобы они были наготове для стрельбы по народу, если толпа направится к городской ратуше.
Нужно сказать также, что народ всегда ненавидел тюрьмы: Бисертскую тюрьму, Венсеннский замок, Бастилию. Во время вол­нений 1783 г., когда дворянство протестовало против произволь­ных арестов, министр Бретейль отменил заключение в Венсенне, после чего знаменитый замок был превращен в хлебный амбар, и Бретейль в угоду общественному мнению даже разрешил публике осматривать страшные каменные мешки этого замка. Об ужасах, виденных там посетителями, много говорили в ту пору, пишет Дроз*, и нет сомнения, что, говоря о Венсеннском замке, вспоми­нали и Бастилию, где заключение должно было быть еще ужаснее.
* Droz J.-F.-X. Histoire du regne de Louis XVI pendant les annees ou 1'on pouvait prevenir ou diriger la Revolution francaise. Paris, 1858, v. 1, p. 417.
Как бы то ни было, известно, что уже 13-го вечером отряд во­оруженных парижан, проходивший мимо Бастилии, и защитники крепости обменялись несколькими выстрелами и что 14-го, с ран­него утра, более или менее вооруженные толпы народа, загромож­давшие улицы в течение всей предыдущей ночи, стали собираться на улицах, ведущих к Бастилии. Еще ночью разнесся слух, что королевские войска приближаются со стороны Тронной заставы к Сент-Антуанскому предместью, так что толпы народа направились в восточную часть города и баррикадировали улицы к северо-во­стоку от городской ратуши.
Утром 14 июля удачное нападение на Дом инвалидов дало воз­можность народу вооружиться и добыть пушки.
Еще накануне несколько буржуа, уполномоченных своими ок­ругами, явились в Дом инвалидов и требовали оружия, говоря, что их домам угрожает нападение разбойников. Барон Безанваль, коман­довавший королевскими войсками в Париже, находился в это время в Доме инвалидов и обещал испросить у маршала Брольи разрешения на выдачу оружия. Но на другой день, 14-го, разре­шения еще не было получено, когда около семи часов утра, в то время как инвалиды под начальством Сомбрейля стояли у своих пушек, расставленных перед Домом инвалидов, с фитилями в ру­ках, готовые открыть огонь, из трех соседних улиц вдруг высы­пала бегом толпа в 7 или 8 тыс. человек. Моментально, говорят очевидцы, эта толпа перешла, помогая друг другу, через рвы в во­семь футов глубиной и двенадцать — шириной, окружавшие пло­щадку перед Домом инвалидов, заполнила эту площадку и захва­тила 12 пушек (24-, 18- и 10-фунтовых) и одну мортиру*. Инва­лиды, уже затронутые «духом возмущения», не защищались. Затем толпа мало-помалу пробираясь повсюду, добралась до подвалов и до церкви, где было спрятано 32 тыс. ружей и некоторое количе­ство пороха**. Эти ружья и пушки в тот же день послужили для взятия Бастилии. Что же касается до пороха, то народ еще накануне задержал 36 бочонков, отсылавшихся в Руан; они были привезены в ратушу, и порох раздавался всю ночь вооружавшемуся народу.
* Пушки так называются по весу своих ядер.
** Я руковожусь здесь письмом графа Сальмура, а также свидетельством MathieuDumas, приведенными у Фламмермона. (La Journee du 14 juillet 1789. Fragments de memoires ined. de L.-G. Pitra. Publ. avec une introd. et des notes par J. Flammermont. Paris, 1892).
Ружья увозились народом из Дома инвалидов очень медленно, и известно, что к двум часам дня они еще далеко не все были вы­везены. Времени, следовательно, было бы достаточно, чтобы при­вести войска и разогнать народ, тем более что пехота, кавалерия и даже артиллерия стояли очень близко, в Военной школе и на Марсовом поле. Но офицеры этих полков не рассчитывали на своих солдат, а может быть, и сами колебались ввиду несметной толпы людей всех возрастов и состояний, свыше 300 тыс. человек, навод­нявшей улицы за последние два дня. Все предместья, вооруженные отчасти ружьями, а главное, пиками, молотами, топорами или просто дубинами, тоже высыпали на улицу, и массы народа тол­пились на площади Людовика XV (теперешняя площадь Согла­сия), а также вокруг городской ратуши, Бастилии и на улицах между ратушей и Бастилией. Народа было столько, что буржуазия пришла в ужас при виде этой массы вооруженной бедноты.
Узнав, что народ наводнил улицы, прилежащие к Бастилии, Постоянный комитет, заседавший в ратуше, о котором мы гово­рили выше, послал с утра 14-го парламентеров к коменданту крепости де Лонэ с просьбой убрать пушки, направленные на улицы, и не предпринимать ничего против народа. С своей стороны Комитет принимал на себя обязательство, на которое он никем не был уполномочен: он обещал, что и «народ не предпримет против крепости ничего враждебного». Делегаты Комитета были очень хорошо приняты комендантом, который даже оставил их у себя на завтрак, протянувши таким образом дело почти до 12 часов. Де Лонэ, по всей вероятности, старался выиграть время в ожида­нии определенных распоряжений из Версаля; но они не приходили, потому что еще утром были перехвачены народом. Как всякий военный начальник, де Лонэ, очевидно, предвидел, что ему трудно будет сопротивляться парижскому народу, толпами высыпавшему на улицу, и он старался затянуть дело переговорами. Пока он при­казал отодвинуть назад пушки на четыре фута, а чтобы народ не видел их извне, он велел забрать амбразуры досками.
Около 12 часов округ Сен-Луи-ла-Кюльтюр прислал со своей стороны двух депутатов к коменданту, и один из них, адвокат Тюрио де ла Розьер, получил от коменданта маркиза де Лонэ форменное обещание не стрелять, если на него не будут нападать. Затем около часу и около трех часов к коменданту были посланы еще две депутации от Постоянного комитета, но они не были при­няты. Обе они просили коменданта передать крепость в руки бур­жуазной милиции, которая будет охранять ее вместе с солдатами и швейцарцами, составлявшими гарнизон Бастилии.
К счастью, все эти сделки были сведены на ничто народом, ко­торый отлично понимал, что ему нужно во что бы то ни стало овладеть Бастилией. После того как толпе удалось добыть ружья и пушки в Доме инвалидов, дух народа стал подниматься все выше и выше. Толпа наводнила прилежащие к Бастилии улицы и дворы, окружавшие крепость. Скоро между народом и инвалидами, стояв­шими на крепостной стене, завязалась перестрелка. Пока Постоян­ный комитет пытался охладить пыл нападающих и собирался объ­явить на площади Грэвы, что де Лонэ обещал не стрелять, если на него не будут нападать, толпа с криками: «Мы хотим Бастилию} Спустить мосты!» — двигалась к крепости. Говорят, что, увидавши с высоты стен, что улица предместья Сент-Антуан и соседние с ней черны от двигающегося к Бастилии народа, комендант, подняв­шийся на стену вместе с адвокатом Тюрио, чуть не упал в обмо­рок. Он, по-видимому, даже готов был сейчас же сдать крепость милиции Комитета; но этому воспротивились швейцарцы*.
* Так по крайней мере говорит письмо швейцарца Де Гю (DeHue) к его братьям, приведенное в немецком подлиннике у Фламмермона (LaJourneedu 14 juillet 1789, p. CXCVIII, note).
Вскоре первые подъемные мосты той внешней части Бастилии, которая называлась передовой (L'avancee), были спущены, как это всегда бывает в таких случаях, благодаря смелости горсти людей. Восемь или десять человек, среди которых был бакалейный лавоч­ник Паннетье, человек высокого роста и сильный, воспользовались тем, что к внешней стене Передовой части крепости был пристроен какой-то дом. При помощи этого дома они взобрались на стену; затем, подвигаясь по стене верхом, они добрались до кордегардии, стоявшей около маленького подъемного моста Передовой части, а оттуда спрыгнули в первый двор собственно Бастилии — Губерна­торский двор, в котором помещался дом коменданта. Двор этот оказался пустым, так как после ухода Тюрио инвалиды вместе с де Лонэ удалились во внутрь крепости. Попавши на Губернатор­ский двор, эти восемь или девять человек спустили прежде всего маленький подъемный мост Передовой части, выломали его ворота топорами, и затем спустили и большой мост. Тогда больше трехсот человек ворвались в Губернаторский двор и побежали к двум дру­гим подъемным мостам, малому и большому, служившим для пере­хода через широкий главный ров в самую крепость. Оба моста были, однако, уже подняты изнутри защитниками крепости.
Здесь произошло то, что сразу довело ярость парижского на­рода до высшей точки и позднее стоило жизни де Лонэ. Когда толпа наводнила Губернаторский двор, защитники Бастилии стали стрелять по ней; была даже сделана кем-то попытка поднять боль­шой подъемный мост Передовой части, чтобы помешать толпе уйти из Губернаторского двора и взять ее в плен или уничтожить*. Таким образом, в тот самый момент, когда Тюрио и Корни объя­вили народу на площади Грэвы, что комендант обещал не стрелять, солдаты с высоты крепостной стены обстреливали Губернаторский двор ружейными залпами, а пушки Бастилии обстреливали ядрами соседние улицы.
* Теперь есть историки, старающиеся доказать, что эта попытка была сде­лана не по приказанию де Лонэ, а по собственной инициативе нескольких инвалидов, которые выходили за провизией и теперь возвращались в кре­пость. Мне кажется, что такой образ действий совершенно невероятен со стороны трех или четырех солдат, затерянных в громадной толпе. Кроме того, зачем было запирать толпу во дворе, если не имелось в виду сделать из нее заложников против народа или перебить ее?
После всех переговоров, происходивших утром, этот огонь, от­крытый по толпе, естественно был понят как измена со стороны де Лонэ, и народ стал обвинять его в том, что он сам спустил пер­вых два подъемных моста Передовой части с целью заманить толпу под огонь с крепостной стены*.
* Этой внезапно начатой стрельбе были даны разные объяснения. По мне­нию некоторых, защитники Бастилии открыли огонь, потому что толпа, наводнившая дворы Орм и Губернаторский, стала грабить дом коменданта и дома, где жили инвалиды. Между тем в глазах всякого военного само взятие приступом Передовой части, которое давало народу доступ к подъ­емным мостам крепости и к ее воротам, было уже достаточной причиной для открытия стрельбы по осаждавшим. Возможно и даже вероятно, что в это самое время де Лонэ получил ожидаемый им приказ защищать Бастилию до последней крайности. Известно, что один такой приказ был перехвачен; но, возможно, что тот же приказ, посланный другим путем, дошел по назначению. Существует даже предположение, что такой приказ действительно был передан коменданту.
Все это произошло приблизительно в час пополудни.
Известие, что орудия Бастилии стреляют по народу, немедленно разнеслось по всему Парижу и привело к двум последствиям. По­стоянный комитет парижской милиции со своей стороны поспешил отправить новую депутацию к коменданту с предложением принять в крепость отряд милиции, который будет защищать ее вместе с войсками. Но эта депутация не дошла до коменданта вследствие сильной перестрелки, продолжавшейся все время между инвали­дами и нападающими, которые, стоя под стенами окружающих построек, стреляли в особенности по солдатам, стоявшим на стене у орудий. Народ, кроме того, понимал, что депутации Комитета только мешают осаде. «Они не хотят больше депутаций, они тре­буют сдачи Бастилии и хотят разрушить эту ужасную тюрьму: они громко требуют смерти коменданта», — рассказывали вернув­шиеся депутаты.
Это не помешало, однако, Комитету, заседавшему в ратуше, послать еще третью депутацию. Королевскому и городскому проку­рору Этису де Корни и еще нескольким гражданам было поручено охладить пыл народа, помешать осаде и войти в соглашение с де Лонэ, с тем чтобы он впустил в крепость комитетскую милицию. Стремление помешать народу овладеть Бастилией обнаружилось здесь очень ясно*.
* «Им было поручено уговаривать всех тех, кто находился в окрестностях Бастилии, возвратиться в свои округа и там немедленно записываться в парижскую милицию и напомнить г-ну де Лонэ обещание, данное им господам Тюрио де ла Розьер и Беллону»… (LaJourneedu 14 juillet 1789, pCLVIII). Явившись во двор Передовой части, полный людей, вооруженных ружьями, топорами и т. д , депутация обратилась к инвали­дам. Последние, очевидно, потребовали, чтобы народ прежде всего удалился с Губернаторского двора. Тогда депутация стала уговаривать народ уда­литься (Ibid., p. CCXIV, note). К счастью, народ и не думал последовать их совету, а продолжал осаду Он понял, что время переговоров прошло, и обошелся с господами депутатами очень дурно; слышались даже раз­говоры о том, чтобы убить их как изменников (Ibid., p. CCXVI, note, Proces-verbaldeselecteurs).
Что же касается до парижского народа вообще, то он со своей стороны, как только весть о перестрелке распространилась по го­роду, стал действовать, не ожидая ничьих приказаний, а руковод­ствуясь одним своим революционным чутьем. Он привез к ратуше захваченные в Доме инвалидов пушки, и около трех часов, когда депутация Корни возвращалась с рассказом о своей неудаче, она встретила на пути приблизительно триста солдат французской гвардии и множество вооруженных буржуа под командой бывшего солдата Юлена, направлявшихся к Бастилии с пятью пушками. В это время стрельба продолжалась уже около трех часов. Народ не отступал, несмотря на многих убитых и раненых*, и продол­жал осаду, прибегая к разного рода уловкам: были, например, привезены два воза соломы и навоза, чтобы дым от них составил своего рода завесу и облегчил осаду двух входных ворот (у малого и у большого подъемного моста). Здания, расположенные на Гу­бернаторском дворе, уже были сожжены.
* 83 человека было убито на месте, 15 — умерло от ран, 13 — было изуве­чено, 60 — ранено.
Пушки явились как раз вовремя. Их ввезли на Губернатор­ский двор и поставили против подъемных мостов и ворот всего в 15 саженях от них.
Легко себе представить, какое впечатление должны были произ­вести на осажденных эти пушки в руках народа! Ясно было, что висячие мосты скоро упадут и ворота будут выбиты. Толпа все бо­лее и более грозная становилась все многочисленнее.
Наступил, наконец, момент, когда защитники крепости поняли, что сопротивляться дольше значило бы осудить себя на верную смерть. Де Лонэ решил сдаться. Инвалиды, видевшие, что им не устоять против всего Парижа, ведущего на них осаду, еще раньше советовали капитуляцию, и около четырех часов или между че­тырьмя и пятью комендант выбросил белый флаг и велел бить от­бой, т. е. приказ прекратить огонь и сойти с крепостной стены.
Гарнизон сдавался и просил оставить за ним право выйти с оружием. Возможно, что военные Юлен и Эли, находившиеся против большого подъемного моста, дали свое согласие на такое условие, но народ и слышать о нем не хотел. Раздавались ожесто­ченные крики: «Спустить мосты!»
Тогда в пять часов комендант передал через одну из бойниц около малого подъемного моста записку следующего содержания: «У нас есть 20 бочек пороха; если вы не примете капитуляции, мы взорвем весь квартал и гарнизон». Это были одни слова, так как если бы даже комендант думал привести свою угрозу в испол­нение, то гарнизон никогда не допустил бы до этого. Как бы то ни было, де Лонэ сам отдал ключ от ворот маленького подъемного моста.
Ворота отперли изнутри, и народ тотчас же наводнил крепость, обезоруживая швейцарцев и инвалидов, и захватил самого де Лонэ, которого потащили в городскую ратушу. По дороге толпа, разъярен­ная его изменой, осыпала его всякими оскорблениями. Двадцать раз рисковал он быть убитым, несмотря на героические усилия не­коего Шола и еще одного*, заслонявших его собой. В нескольких стах шагах от ратуши его, впрочем, вырвали из их рук и отрубили ему голову. Де Гю, начальник швейцарцев, спас свою жизнь тем, что заявил, что сдается городу и нации, и выпил за их процвета­ние; но три офицера генерального штаба Бастилии и три инвалида были убиты. Что касается городского головы Флесселя, находив­шегося в сношениях с Безанвалем и герцогиней Полиньяк, в руках которого, как это выясняется из одного его письма, было еще много других тайн, сильно компрометировавших королеву, то народ го­товился уже казнить его, когда какой-то неизвестный застрелил его из пистолета. Не решил ли этот неизвестный, что «мертвые лучше всех хранят тайны»?
* Не был ли это Мальяр (Maillard)? Известно, что им был арестован де Лонэ.
Как только подъемные мосты Бастилии были спущены, народ бросился во дворы и стал разыскивать заключенных, заживо по­гребенных в Бастилии. При виде этих призраков, выходивших из темных казематов и совершенно растерявшихся от света и от гула приветствовавших их голосов, растроганная толпа проливала слезы. Мучеников королевского деспотизма торжественной процессией по вели по улицам Парижа. И скоро при известии, что Бастилия в руках народа, восторг овладел всем городом, причем население сейчас же стало еще ревностнее заботиться о том, чтобы сохранить за собой свое завоевание. Переворот, задуманный двором, кон­чился полнейшей неудачей.
Так началась революция. Народ одержал первую свою победу. Такая осязательная победа была необходима. Нужно было, чтобы революция выдержала борьбу и вышла из нее победительницей. Народ должен был показать свою силу, чтобы заставить своих врагов считаться с ним, чтобы повсюду в стране возбудить бод­рость и всюду дать толчок к восстаниям, к завоеванию свободы.
XIII
ПОСЛЕДСТВИЯ 14 ИЮЛЯ В ВЕРСАЛЕ
Во всякой революции, раз она началась, каждое отдельное ее событие не только подводит итоги тому, что уже совершилось, но и заключает в себе главные зачатки будущего; так что, если бы современники способны были отрешиться от впечатлений минуты и отделить в происходившем вокруг них существенное от случайного, они уже на другой день после 14 июля могли бы предвидеть весь дальнейший ход революции.
При дворе еще накануне вечером, т. е. 13 июля, совершенно не понимали важности движения, происходившего в Париже. В Вер­сале в этот вечер было устроено празднество. Во дворце танцевали в оранжерее и пили за будущую победу над взбунтовавшейся сто­лицей. Королева со своей приятельницей Полиньяк и другими при­дворными дамами и вместе с ней принцы и принцессы расточали в казармах любезности иностранным солдатам, чтобы воз­будить их к предстоящему бою*. С безумным легкомыслием фран­цузский двор, живший, как и всякий двор, в мире заблуждений и условной лжи, не подозревал даже, что завладеть Парижем уже невозможно, что момент был упущен. Сам Людовик XVI знал о положении дел не больше, чем королева или принцы. Когда 14-го вечером Собрание, испуганное народным восстанием, броси­лось к нему и в раболепных выражениях стало умолять его вернуть министров и удалить войска, он ответил тоном властелина, все еще уверенного в победе. Он верил в план, который ему присоветовали, а именно: поставить во главе буржуазной милиции верных людей, обуздать с помощью этой милиции народ, а затем ограничиться изданием нескольких распоряжений относительно удаления войск. Вот в каком искусственном мире, населенном призраками, жили король и двор и продолжали жить, несмотря на краткие моменты пробуждения, до той самой минуты, когда оставалось только по­гибнуть на эшафоте.
* Мирабо в отчете о речи, произнесенной им на заседании Собрания, открыв­шемся 15-го, в восемь часов утра, говорит так, как будто бы это празд­нество происходило накануне. Но говорил он именно о празднестве 13-го числа.
И как хорошо определяются уже тогда характеры всех дейст­вующих лиц! Король, отуманенный своей неограниченной властью, готов всегда сделать именно тот шаг, который приведет к катаст­рофе. Затем, когда катастрофа подходит, он проявляет в борьбе с ней свое упорство, свою косность, только косность, и, наконец, как раз тогда, когда все думают, что он выдержит и будет упорно сопротивляться, он уступает — всегда только для вида. А вот коро­лева: порочная, испорченная до глубины души своей неограничен­ной властью, она прямо толкает короля к катастрофе. Сперва она резко сопротивляется событиям, не хочет признаватьих; затем вдруг решается уступить и впадает со своими приятельницами в ребячество куртизанки. А принцы? Они советуют королю самые гибельные решения и покидают его при первой же неудаче; они ос­тавляют Францию и становятся эмигрантами тотчас же после взя­тия Бастилии и едут интриговать в Германии или в Савойе. Как быстро обрисовываются все эти характеры, в несколько дней, от 8 до 15 июля!
А с другой стороны, мы видим народ, с его пылким энтузи­азмом, с его великодушием, с его готовностью погибнуть за тор­жество свободы; но вместе с тем — народ, ищущий руководителей, готовый подчиниться новым господам, водворяющимся в городской ратуше. Он так хорошо понимает все интриги двора, так ясно ви­дит — лучше самых проницательных людей — развитие заговора, подготовлявшегося уже с конца июня, и вместе с тем он дает себя опутать другим заговорщикам, т. е. имущим классам, которые скоро загонят назад в трущобы голодных пролетариев, вооружившихся пиками. Их призвали на помощь, когда нужно было противопоста­вить силе армии силу народного восстания, а теперь их выживают с улицы, надававши им разных обещаний, и они повинуются.
С самых первых дней в поведении буржуазии уже намечаются все будущие великие драмы революции. 14 июля, по мере того как королевская власть становится все менее и менее опасной, предста­вители третьего сословия, собравшиеся в Версале, все более и бо­лее начинают бояться народа. И, несмотря на пылкие слова Мирабо по поводу празднества, происходившего в оранжерее, королю достаточно появиться в Собрании, признать власть представителей и обещать им личную неприкосновенность, чтобы они разразились рукоплесканиями, пришли в восторг и вышли на улицу провожать короля, составляя ему почетный караул и оглашая Версаль кри­ками: «Да здравствует король!» И это происходит в то самое время, когда в Париже народ избивают во имя того же короля, когда в Версале толпа грозит королеве и герцогине Полиньяк, а про обещания короля люди спрашивают себя, не надо ли видеть в них одну его обычную лживость.
Парижский народ действительно не поддался на обещания ко­роля удалить войска. Он ему не поверил. Он предпочел органи­зоваться в революционную Коммуну, и эта Коммуна, наподобие средневековых коммун, приняла нужные меры для защиты города от короля. Улицы Парижа были перерезаны траншеями или пере­горожены баррикадами; народные патрули стали ходить по городу, готовые при малейшей тревоге забить в набат. Даже посещение Парижа королем не успокоило народа.
17 июля, видя себя побежденным и покинутым всеми, Людо­вик XVI решился поехать в Париж, в городскую ратушу, чтобы помириться там со своей столицей. Буржуазия постаралась сде­лать из этого посещения торжественный акт примирения между ней и королем. Буржуазные революционеры, из которых весьма многие были франкмасонами, оказали королю великую почесть, составивши из своих скрещенных над его головой шпаг так назы­ваемый стальной свод, когда он поднимался в ратушу; а Байи, наз­наченный мэром Парижа, приколол к его шляпе трехцветную ко­карду. В буржуазии стали даже поговаривать о том, чтобы поста­вить Людовику XVI статую на месте разрушенной Бастилии. Но народ отнесся ко всему этому весьма сдержанно и недоверчиво, и такое отношение не исчезло после посещения королем ратуши. Король буржуазии — сколько угодно, но не король народа!
С своей стороны двор отлично понял, что после восстания 14 июля между королевской властью и народом примирения быть не может. Герцогиню Полиньяк спровадили в Швейцарию, не­смотря на слезы Марии-Антуанеты, и на другой же день начали выезжать за границу принцы. Те, кто был душой неудавшегося заговора — принцы и министры, спешили покинуть Францию. Гер­цог д'Артуа скрылся ночью и так боялся за свою жизнь, что тайно проехал через город, а в пути его сопровождал целый полк с двумя пушками. Король обещал при первой возможности отпра­виться вслед за милыми его сердцу эмигрантами; и с тех пор уже создался план бегства короля за границу, с тем чтобы вернуться во Францию во главе немецких войск.
В сущности 16 июля все уже было готово к отъезду короля. Людовик XVI должен был доехать до Меца, стать там во главе войска и идти войной на Париж. Экипажи уже были запряжены, и их готовы были подать, чтобы увезти короля и королеву под прикрытием войск, расположенных между Версалем и немецкой границей. Но герцог Брольи отказался везти короля в Мец, а принцы слишком торопились убежать сами по себе. Тогда Лю­довик XVI, он сам рассказывал об этом впоследствии, видя себя покинутым принцами и дворянством, отказался от плана вооружен­ного сопротивления, внушенного ему историей английского короля Карла I, и решил съездить в Париж, выразить свое подчинение воле народа.
Некоторые историки-роялисты стараются набросить сомнение на самое существование при дворе заговора против Национального собрания и города Парижа. Но заговор доказан множеством доку­ментов. Минье — историк, как известно, весьма умеренный и при­том писавший вскоре после самих событий — не выражает на этот счет ни малейшего сомнения, и все позднейшие исследования под­твердили его взгляд. 13 июля король должен был повторить заяв­ление, сделанное им 23 июня, после чего Собрание должно было быть распущено. Заявление короля уже было отпечатано в 40 тыс. экземпляров для рассылки по всей Франции. Командующий войсками, стянутыми на пространстве между Версалем и Парижем, получил неограниченные полномочия, чтобы устроить избиение парижского народа и принять строгие меры против Собрания, в случае если бы оно стало сопротивляться.
Сто миллионов кредитных билетов уже было отпечатано без разрешения Собрания для покрытия издержек двора. Все было готово; и когда 12-го пришло известие, что Париж восстал, на это восстание сперва взглянули при дворе как на бунт, способствую­щий замыслам придворных. Потом, немного позже, когда узнали, что движение растет, король собрался уезжать, предоставляя мини­страм разогнать Собрание при помощи наемных иностранных войск — немецких полков и швейцарцев. Но министры этому вос­противились, так как видели, что волна движения все растет и ра­стет. Вот почему после 14 июля при получении известия о взятии Бастилии и убийстве де Лонэ двором овладела такая паника и почему полиньяки, принцы и многие другие аристократы, бывшие душой заговора и боясь доносов, поспешили бежать за границу.
Но народ не дремал. Он смутно понимал, чего ищут эти бег­лецы по ту сторону границы, и крестьяне начали задерживать их. В числе их были задержаны Фуллон и Бертье.
Мы уже говорили о нищете, свирепствовавшей в Париже и его окрестностях, и о спекуляторах хлебом, преступления которых Со­брание не решалось расследовать. Среди этих спекуляторов, обо­гащавшихся народной нищетой, особенно указывали на Фуллона, нажившего себе громадное состояние как финансовыми операциями, так и в своей должности интенданта армии и флота. Вместе с тем известна была его ненависть к народу и революции. Брольи, когда подготовлялся переворот на 16 июля, приглашал Фуллона в ми­нистры. Хитрый финансист, правда, отказался от этого опасного поста, но на советы он не скупился: по его мнению, следовало ра­зом избавиться от всех тех, кто приобрел влияние в революцион­ном лагере.
После взятия Бастилии, когда он узнал, как по улицам носили голову де Лонэ, Фуллон понял, что ему не остается ничего другого, как последовать примеру принцев и бежать; но так как сделать это было уже трудно вследствие бдительного надзора парижских «ок­ругов», то он воспользовался смертью одного из своих лакеев, чтобы распустить слух, что Фуллон умер и похоронен, а сам тем временем выехал из Парижа и скрылся у одного из своих прияте­лей в окрестностях Фонтенбло.
Там Фуллона открыли и задержали крестьяне, и тогда они отомстили ему за все свои долгие страдания, за всю свою нужду. Взвалив ему на плечи охапку сена — намек на его похвальбу, что он заставит парижан есть сено, озлобленная толпа потащила спекулятора в Париж. Там, в ратуше, Лафайет попытался спасти его. Но разъяренный народ не послушал революционного генерала и повесил Фуллона на фонаре.
Его зять Бертье — тоже участник в королевском заговоре и к тому же интендант войска Брольи — был задержан в Компьене и тоже приведен толпой в Париж, где его тоже собирались пове­сить на фонаре; но он стал сопротивляться в надежде спастись и был убит.
Несколько других заговорщиков, направившихся за границу, было задержано на севере и на северо-востоке Франции, и они воз­вращены были в столицу.
Легко себе представить, какой ужас охватил придворных при известии об этих актах народной расправы и неусыпной бдитель­ности крестьян. Все высокомерие придворной партии, вся их реши­мость бороться против революции исчезли. Теперь они желали одного: чтобы их забыли. Реакционная партия поняла, что ее дела обстоят очень плохо.
XIV
НАРОДНЫЕ ВОССТАНИЯ
Расстроивши все планы двора, Париж нанес королевской власти смертельный удар. А вместе с тем появление на улицах самых бед­ных слоев народа в качестве деятельной силы революции прида­вало всему движению новый характер: оно вносило в него новые требования — требования равенства. Богатые и властные сразу по­няли смысл того, что произошло за эти дни в Париже, а бегство за границу сначала принцев, а потом и придворных фаворитов и спекуляторов только подчеркнуло смысл народной победы. Двор стал искать за границей поддержки против революционной Франции.
Тем не менее если бы движение ограничилось одной столицей, то революция никогда не выросла бы до того, чем она стала впоследствии, т. е. до разрушения всего старого строя. Восстание в центре было, само собой, необходимо для того, чтобы нанести удар центральному правительству, чтобы поколебать его, чтобы обескуражить его защитников. Но для того чтобы сломить силу правительства в провинции, на местах, чтобы уничтожить старый порядок в его правительственных отправлениях и в его экономи­ческих привилегиях, необходимо было широкое народное восстание в городах, местечках и деревнях. Такое восстание и произошло в июле в значительной части Франции.
Историки, которые все сознательно или бессознательно руко­водствуются первой историей революции, написанной «Двумя дру­зьями свободы», обыкновенно изображают это движение в городах и деревнях как последствие взятия Бастилии. Известие об успехе народа в Париже подняло, говорят они, движение в деревнях; крестьяне начали жечь замки, и это крестьянское восстание навело такой ужас, что 4 августа дворянство и духовенство отказались от всех своих феодальных прав.
Но такое толкование верно только отчасти. В городах, действи­тельно, многие восстания произошли под влиянием взятия Басти­лии. Один из них, например в Труа — 18 июля, в Страсбурге — 19-го, в Шербурге — 21-го, в Руане — 24-го, в Мобеже — 27-го, по­следовали вскоре за парижским движением. Другие — соверши­лись в течение следующих трех или четырех месяцев, пока Нацио­нальное собрание не провело муниципального закона 14 декабря 1789 г., установившего правление буржуазии в городах при очень значительной независимости от центрального правительства.
Но что касается крестьян, то — при медленности сообщения в те времена — трех недель, протекших между 14 июля и 4 авгу­ста, было совершенно недостаточно для того, чтобы взятие Басти­лии могло вызвать движение в деревнях, а крестьянское восстание в свою очередь могло повлиять на решения Национального собра­ния. Представлять себе события в таком виде — значит, в сущно­сти, умалять глубокое значение движения, происходившего в де­ревнях.
Восстание крестьян с целью уничтожения феодальных прав и возврата общинных земель, отнимавшихся у деревенских общин еще с XVII в. светскими и духовными помещиками, — это самая сущность, истинная основа Великой революции. На этой основе крестьянского и городского восстания разыгралась вся борьба бур­жуазии из-за политических прав. Без крестьянского движения ни­когда революция не получила бы того глубокого значения, какое она имела в Европе. Именно это широкое крестьянское восстание, начавшееся с января 1789 г., даже с 1788 г., и продолжавшееся с переменной силой целых пять лет, дало революции возможность выполнить ту громадную разрушительную работу, которой мы ей обязаны. Оно дало ей возможность заложить первые основы политической жизни, построенной на идее равенства: оно развило во Франции республиканский дух, которого ничто впоследствии не могло убить, и оно дало возможность приступить в 1793 г. к выра­ботке принципов земледельческого коммунизма. Это восстание составляет, наконец, характерную черту Французской революции в отличие от Английской революции 1648—1657 гг.
В Англии буржуазия после борьбы, продолжавшейся девять лет, также низвергла неограниченную власть короля и разрушила политические привилегии придворных прислужников. Но рядом с этим отличительную черту Английской революции составляет борьба за право каждого человека исповедовать избранную им веру, толковать Библию, как он сам ее понимает, и избирать самому своих пастырей; словом, право личности идти по тому пути умст­венного и религиозного развития, который она сама изберет. Дру­гую отличительную черту Английской революции составляет борь­ба за местную независимость приходов, а следовательно и городов. Но на такое восстание, какое было во Франции, чтобы уничтожить феодальные повинности и вернуть отобранные у сельских общин земли, английские крестьяне не поднялись. Если крестьяне и бан­ды Кромвеля разрушили немало замков, представлявших настоя­щие крепости феодализма, то они не объявили войны ни феодаль­ным притязаниям помещиков на землю, ни даже их праву суда над своими вассалами. Вот почему Английская революция хотя и завоевала драгоценные для личности права, но не уничтожила фео­дальную власть помещика; она только слегка изменила ее, сохра­няя, однако, за помещиками захваченные ими права на землю — права, уцелевшие и до наших дней.
Английская революция упрочила, конечно, политическую власть за буржуазией; но, чтобы добиться этой власти, буржуазии при­шлось разделить ее с землевладельческой аристократией. И если революция дала английской буржуазии процветание торговли и промышленности, то только под условием, что буржуазия, которая воспользуется этим процветанием, не тронет землевладельческих привилегий дворянства. Мало того, Английская революция даже со­действовала развитию этих привилегий, по крайней мере в смысле увеличения их ценности. Она помогла помещикам овладеть общин­ными землями путем законодательства в парламенте, посредством закона об огораживании этих земель (EnclosureActs); вследствие чего деревенское население, доведенное до нищеты, было отдано на произвол помещиков и вынуждено было выселяться в города, где обезземеленные крестьяне подпадали под ничем не ограниченную эксплуатацию промышленной буржуазии. При этом английская бур­жуазия помогла дворянству сделать из своих громадных имений не только источник доходов, иногда баснословных, но и источник местной политической и судебной власти благодаря восстановлению в вопросах о продаже земли монополии землевладения, тогда как потребность в земле чувствовалась все сильнее в стране, где не­прерывно развивались промышленность и торговля*.
* Исходя из того совершенно ложного положения, что помещик был владель­цем всей земли подчиненного ему округа, тогда как он был только судьей и начальником милиции (в случае призыва ее королем), парламент провел закон, в силу которого лендлорд (помещик) мог стать владельцем всех необрабатываемых общинных земель: выгонов, пустошей, лугов, лесов, — огородивши их какой-нибудь загородью. Сотни тысяч десятин земли пере­шли таким образом и еще переходят от крестьян дворянству.
Мы знаем теперь, что французская буржуазия, особенно выс­шая промышленная и торговая буржуазия, хотела последовать примеру английской. «Конституция на английский лад» была ее идеалом. Она охотно вошла бы в соглашение с королем и дворянст­вом, чтобы получить власть. Но это ей не удалось, потому что во Франции основа революции оказалась шире, чем она была в Анг­лии. Во Франции движение не было только восстанием для заво­евания религиозной свободы, или личной политической свободы, или свободы торговли и промышленности, или же борьбой за ус­тановление городского самоуправления в руках небольшой кучки местных буржуа. Это было главным образом крестьянское восста­ние, т. е. народное движение с целью овладеть землей и освобо­дить ее от тяготевших над ней феодальных поборов. И хотя мы на­ходим в нем сильный индивидуалистический элемент, т. е. стремле­ние овладеть землей в личную собственность, но был в нем и эле­мент коммунистический, общинный, утверждавший право на землю всего народа — право, которое, как мы увидим ниже, громко про­возглашалось бедными в 1793 г.
Вот почему изображать крестьянские восстания, происходив­шие летом 1789 г., как кратковременную вспышку, вызванную подъемом духа после взятия Бастилии, значило бы суживать зна­чение движения, имевшего глубокие корни в самой жизни значи­тельной доли французских крестьян.
XV
ГОРОДА
После всех мер, принятых королевской властью в течение 200 лет против городского самоуправления, к XVIII в. оно при­шло в состояние полного упадка. Со времени уничтожения город­ских вечевых собраний, пользовавшихся в прежние времена правом судебной и распорядительной власти, дела больших городов шли все хуже и хуже*. Места «городских советников», учрежденных в XVIII в., покупались у города, и очень часто эти полномочия становились пожизненными**. Собрания городских советов про­исходили все реже и реже, в некоторых городах — всего 2 раза в год, и посещались они неаккуратно. Весь механизм городского управления был в руках секретаря, который взымал с заинтере­сованных лиц тяжелую дань. Прокуроры и адвокаты, а еще более того интенданты провинции (губернаторы) постоянно вмешивались в дела городов и подрывали всякую независимость городских управ.
* О жизни средневековых независимых городов читатель найдет довольно много данных и указания на сочинения об этом в высшей степени важном историческом периоде в моей книге «Взаимная помощь». Для России, см.: Беляев И. Д. Рассказы из русской истории, кн. 1—4. М., 1861—1872, кн. 3; Костомаров Н. И. Северно-русские народоправства..., т. 1—2. СПб., 1863; Псковские и Новгородские летописи.
** Babeau A. La ville sous 1'ancien regime. Paris, 1880, p. 153 et suiv.
При таких условиях городские дела все более и более сосредо­точивались в руках пяти или шести семей, присваивавших себе льви­ную часть городских доходов. Вотчинные поборы с крестьян, со­хранившиеся за некоторыми городами, доход с городских таможен, торговля города и налоги шли главным образом на обогащение этих семей. Кроме того, мэры и синдики (т. е. головы и члены го­родской думы) занимались хлебной и мясной торговлей и пуска­лись в спекуляции. Рабочее население обыкновенно ненавидело их. Притом синдики, советники и городские судьи раболепствовали перед «господином интендантом», т. е. губернатором, и исполняли его капризы. Расходы городов на помещение интенданта, на увели­чение его жалованья, на подарки ему, на крестины его детей и т. д. все росли и росли, не говоря уже о взятках, которые приходилось ежегодно посылать разным высокопоставленным лицам в Париж.
В городах, как и в деревнях, феодальные, т. е. крепостные, права оставались еще в полной силе. Всякая недвижимая собствен­ность несла на себе феодальные повинности. Епископ продолжал быть феодальным владельцем, и все владельцы, как светские, так и духовные, как, например, «50 каноников в Бриуде», не только со­храняли за собой почетные права, но в некоторых городах они удержали за собой и право суда. В городе Анжере, например, было 16 владельческих судебных округов, где судьями состояли фео­дальные владельцы этих округов. В Дижоне кроме муниципального суда сохранилось шесть духовных судов: «епископства, капитула и монахов Сент-Бенина, Святой Капеллы, Шартрезы и командорства Св. Магдалины». И все это наживалось на счет полуголодного на­рода. В Труа было девять владельческих судов помимо «двух королевских мэрий». Точно так же полиция не всегда была в руках города, а очень часто находилась в руках тех, кто отправлял «пра­восудие». Словом, феодальный порядок сохранился вполне*.
* См.: Babeau A Op. cit , p. 323, 331 et suiv. Рейс в своем сочинении «Эльзас во время революции» приводит наказ третьего сословия Страсбурга, очень интересный в этом отношении (см.: Reuss R L'Alsace pendant la Revolution Paris, 1880).
Но в особенности раздражали горожан всевозможные феодаль­ные налоги, уцелевшие со времен крепостного права: подушные, «двадцатые» и всякие «субсидии» (donsgratuits), ставшие обяза­тельными с 1758 г. и уничтоженные только в 1789 г., а также «lodsetventes», т. е. феодальные пошлины, взимаемые владель­цем всякий раз, когда его вассал продавал или покупал что-нибудь. Все это тяжело ложилось на горожан, особенно на ремесленников. Хотя эти платежи и были, может быть, менее значительны, чем в деревнях, но в сумме вместе с другими городскими налогами они оказывались очень тяжелыми.
Особенно возмущало горожан то, что при распределении нало­гов сотни привилегированных лиц требовали для себя изъятия от податей. Духовенство, дворянство и офицеры были избавлены от податей по праву, но избавлялись от них также и «офицеры королевского дома», т. е. всевозможные почетные конюшие и т. п., покупавшие за деньги эти «должности» без всякой службы, только для удовлетворения своего тщеславия и для избавления от налогов. Достаточно было выставить свой титул на воротах дома, чтобы ничего не платить городу. Понятно, какую ненависть возбуждали в народе эти привилегированные господа.
Все городское управление предстояло, таким образом, преобразовать. Но кто знает, сколько времени оно еще продержалось бы в прежнем виде, если бы дело преобразования было предостав­лено Учредительному собранию. Народ, впрочем, взялся за него сам тем более что ко всем указанным причинам недовольства присоединилась летом 1789 г. еще одна — недород, страшно высо­кие цены на хлеб и недостаток хлеба, от которого сильно страдало бедное население большинства городов. Даже там, где городские управления старались по возможности понизить цены, сами заку­пая зерновой хлеб или устанавливая таксу на хлеб, его все-таки не хватало, и толпы голодного народа простаивали целые ночи у две­рей булочных.
Во многих городах мэр (голова) и городские старшины, следуя примеру двора и принцев, сами спекулировали на хлебе. Вот по­чему, как только известия о взятии Бастилии и о казни Фуллона и Бертье распространились в провинции, городское население на­чало повсюду волноваться. Народ требовал прежде всего таксы на хлеб и мясо; затем толпа громила дома главных спекуляторов — часто самих членов городского управления, завладевала ратушей и назначала путем народного избрания новое городское управление, не обращая внимания ни на требования закона, ни на «законные» права прежнего городского совета, ни на то, что должности «совет­ников» были куплены.
Таким образом произошло во Франции движение, имевшее глу­бокое революционное значение, тем более что города не только ут­верждали на деле свою городскую независимость (автономию), но и заявляли вместе с тем о своем решении принимать деятель­ное участие в общем управлении страной. Как очень верно замечает Олар*, это было в высшей степени важное общинное (коммуналистическое) движение, в котором провинция следовала примеру Парижа, где, как мы видели, население организовало 13 июля го­родскую управу — свою коммуну.
* Aulard A Histoire politique de la Revolution Francaise 2е ed. Paris, 1903 (Олар А. Политическая история Французской революции М., 1902).
Само собой, это движение не было повсеместным. Оно прояви­лось более или менее ярко в некоторых крупных и мелких горо­дах, преимущественно в восточной Франции. Но повсюду муници­палитетам старого порядка пришлось подчиниться воле народа или по крайней мере — местных собраний избирателей. Так произошла, прежде всего в самой жизни, в июле и августе 1789 г. та городская революция, которую Учредительное собрание утвердило законами о городском управлении 14 декабря 1789 и 21 июня 1790 г.
Легко понять, какую могучую силу и жизненность внесло это движение в революцию. Вся сила революции сосредоточилась, как мы увидим, когда дойдем до 1792 и 1793 гг., в городских и дере­венских муниципальных учреждениях, для которых примером и образцом послужила революционная коммуна Парижа.
Сигнал этого переустройства был подан, как уже сказано выше, Парижем. Не дожидаясь закона о городском самоуправлении, ко­торый когда-нибудь проведет Учредительное собрание, Париж на­чал с того, что сам создал у себя коммуну. Он назначил свой го­родской совет, своего мэра — Байи и своего командующего нацио­нальной гвардией — генерала Лафайета, отличившегося в Америке во время войны Соединенных Штатов за независимость. Что важ­нее всего, Париж организовал свои 60 «округов» — «60 республик», как удачно выразился один современник, Монжуа. Эти «округа» хотя и облекли властью собрание представителей всего города Па­рижа, но значительную власть удержали за собой. «Власть рассе­яна повсюду, — говорил Байи, — а в центре ее нет». «Каждый ок­руг представлял независимую власть», — с грустью говорят по сию пору сторонники казарменной дисциплины, не понимающие, что только так и происходят революции.
В самом деле, когда смогло бы Учредительное собрание при по­стоянной опасности роспуска королем и при громадном количестве предстоявших ему дел приступить к обсуждению закона о преобра­зовании суда? Оно едва дошло до него 10 месяцев после взятия Бастилии. Между тем уже 18 июля один из округов Парижа, РеtitsAugustins, «решает сам установить мировых судей», пишет Байи в своих мемуарах. И этот округ тотчас же приступает к вы­бору судей всеобщей подачей голосов. Другие округа и целые го­рода (Страсбург и др.) делают то же самое; и когда в ночь 4 августа феодальным владельцам приходится отказаться от своих су­дебных прав, во многих городах это уже сделано; новые судьи уже избраны народом, и Учредительному собранию остается только занести впоследствии в конституцию 1791 г. совершившийся факт*.
* Национальное собрание называлось также Учредительным собранием.
Тэн и другие почитатели административного порядка сонных министерств, конечно, с неудовольствием отмечают, что «округа» Парижа опередили Национальное собрание и своими решениями показали ему, чего хочет народ; но именно так и развиваются че­ловеческие учреждения, когда они — не продукт бюрократии. Так построились все большие города, так строятся они и до сих пор. Вот группа домов и несколько лавок — это будет со временем важ­ный пункт зарождающегося города; вот едва обозначающаяся до­рога — это будет одна из главных улиц. Таков анархический путь развития, единственный, который мы видим в свободной природе. То же происходит и с учреждениями, когда они органически раз­виваются в жизни; поэтому-то революции и имеют такое громадное значение в жизни обществ, что они дают людям возможность за­няться органической созидательной работой без вмешательства в их дело стеснительной власти, всегда неизбежно являющейся пред­ставительницей прошлых веков и прошлого гнета.
Бросим же взгляд на некоторые из этих городских революций и посмотрим, как народ, не дожидаясь королевских указов, сам су­мел организовать городской строй вместо дезорганизованных вы­ступлений отдельных личностей, которые могли бы руководство­ваться жаждой личной наживы.
В 1789 г. известия распространялись с большой медленностью. Артур Юнг, объезжавший Францию в июле этого года, не нашел 12 июля в Шато-Тьери и 27 июля в Безансоне ни одного кафе, где имелась бы какая-нибудь газета. В городе толковали о собы­тиях, происшедших две недели тому назад. В Дижоне через де­вять дней после большого восстания в Страсбурге и взятия город­ской ратуши народом никто еще об этом не знал. Зато когда в про­винцию доходили слухи из Парижа, если они и принимали сказоч­ный характер, то всегда складывались так, что двигали народ к восстанию. Говорилось, например, что все депутаты посажены в Бастилию, и с уверенностью рассказывали о всяких злодействах, якобы совершенных Марией-Антуанетой.
В Страсбурге волнения начались 19 июля, как только в городе разнеслась весть о взятии Бастилии и убийстве де Лонэ. Народ еще раньше был недоволен магистратом, т. е. городским советом, за ту медлительность, с какой он сообщал «представителям на­рода», т. е. собраниям выборщиков, о результатах своего обсуж­дения свода жалоб, поданного бедным населением. Теперь, т. е. 19 июля, под влиянием вестей из Парижа толпа бросилась к дому аммейстера (городского головы) Лемпа и разгромила его.
Устами своего «собрания буржуазии» народ требовал мер «для того, чтобы обеспечить политическое равенство граждан и их вли­яние на избрание лиц, управляющих общим достоянием, и свободно избираемых судей»*. Он хотел, чтобы независимо от сущест­вующего закона были выбраны всеобщей подачей голосов новое городское управление и новые судьи. Магистрат, т. е. старое го­родское управление, наоборот, совершенно не хотел этого «и про­тивопоставлял закон, установленный несколькими веками, предла­гавшемуся изменению». Тогда народ стал осаждать городскую ратушу, и в залу, где происходили переговоры магистрата с пред­ставителями революционеров, посыпался град камней. Магистратуступил.
* Lettre des representants de la bourgeoisie aux deputes de Strasbourg a Ver­sailles, 28 juillet 1789. — In: Reuss R. L'Alsace pendant la Revolution Documents, XXVI (перевожубуквально).
Между тем при виде высыпавшей на улицу бедноты зажиточ­ная буржуазия стала вооружаться против народа и явилась к ко­менданту провинции графу Рошамбо «испросить его согласия на то, чтобы добрая буржуазия вооружилась и присоединилась к вой­ску для охраны порядка», на что генеральный штаб коменданта, проникнутый аристократическими взглядами, ответил отказом, как де Лонэ в Бастилии.
На другой день в городе распространился слух, что магистрат взял свои уступки назад, и народ снова явился к ратуше с требо­ванием уничтожения таможенных платежей при ввозе в город при­пасов, а также палаты денежных сборов (aides). Раз это сделано в Париже, почему не сделать того же в Страсбурге? Около шести часов по трем улицам, ведущим к ратуше, двинулись толпы «рабо­чих, вооруженных топорами и молотками». Они выломали топорами двери ратуши, разбили ее погреба и стали с ожесточением уни­чтожать накопившиеся в канцеляриях старые бумаги. «На эти бу­маги набросились с варварской яростью: они были все выброшены в окно» и уничтожены, писал потом новый магистрат. Все двойные двери архивов были выломаны, чтобы сжечь старые документы. Из ненависти к магистрату народ ломал даже мебель ратуши и выб­расывал ее в окна. Главную канцелярию и «склад спорных доку­ментов» постигла та же участь. В отделении денежных сборов были выломаны двери и деньги разграблены. Войска, собравшиеся на площади против ратуши, оказались бессильны; народ делал что хотел.
Перепуганный магистрат поспешил уменьшить цену на мясо и на хлеб; на хлеб была назначена такса в 12 су за ковригу в шесть фунтов*. Затем магистрат вступил в дружеские переговоры с пред­ставителями 20 «отделов», или гильдий города (называвшихся в Страсбурге «lestribus») с целью выработки новой городской конституции. Приходилось спешить, так как бунты продолжались в Страсбурге и в соседних деревнях. Везде народ смещал «уста­новленных» prevotsdescommunes, т. е. чиновников, купивших свои места, и назначал новых старшин по своему выбору, а вместе с тем «выставлял требования на леса и требовал себе других прав, прямо противоположных установлениям законно приобретенной собствен­ности. Теперь всякий считает, что может вернуть себе то, на что якобы имеет право», писал магистрат в своем письме от 5 августа.
* Мешок зерна стоил тогда 19 ливров. В конце августа цены поднялись до 28 и 30 ливров, и булочникам было запрещено печь пирожные, хлеб на молоке и т. п. Ливр был почти равен теперешнему франку.
Между тем 11 августа доходит до Страсбурга весть о ночи 4 августа в Национальном собрании, и движение сразу становится еще более грозным, тем более что войско действует теперь заодно с восставшими. Тогда старый магистрат решается сложить свои полномочия**. На другой день, 12 августа, 300 городских старшин в свою очередь оставляют свои «должности», вернее свои приви­легии. Народ выбирает новых старшин, и они назначают новых судей. Таким образом составляется 14 августа новый магистрат — род временного городского управления, которое берет на себя за­ведование городскими делами до тех пор, пока Национальное со­брание не выработает нового закона об управлении в городах.
** Reuss R. L'Alsace pendant la Revolution, p. 147.
Не дожидаясь этого закона, не сваливая революционной задачи на плечи Собрания, Страсбург сам назначает по своему усмотре­нию свое собственное городское управление и своих судей.
Старый порядок рушился таким образом, и 17 августа г. Дит­рих приветствовал новый городской совет в следующих выраже­ниях: «Господа, переворот, совершившийся в нашем городе, отме­тит собой момент возвращения того доверия, которое должно ца­рить между гражданами одной и той же коммуны... Это высокое собрание свободно уполномочено своими согражданами быть их представителем... Первое, на что вы употребили свою власть, это назначение новых судей... Какую силу даст нам это единение». И Дитрих предлагал, чтобы 14 августа — день страсбургской ре­волюции праздновался ежегодно.
В этой революции нужно отметить один важный факт. Страсбургская буржуазия освободилась от феодального порядка и со­здала для себя демократическое городское управление; но она не имела ни малейшего желания расстаться со своими феодальными (вотчинными) правами, которыми она пользовалась по отношению к некоторым окружающим сельским местностям. Когда от обоих депутатов, представлявших Страсбург в Национальном собрании, их сотоварищи потребовали в ночь 4 августа, чтобы они отреклись от своих прав, они ответили отказом.
И когда впоследствии один из этих депутатов (Швендт) наста­ивал перед страсбургскими буржуа на том, чтобы они не препят­ствовали течению революции, его избиратели все-таки продол­жали требовать сохранения за собой феодальных прав. Мы видим, таким образом, как уже начиная с 1789 г. в Страсбурге образу­ется партия, которая сгруппируется затем вокруг короля, «лучшего из королей», «самого уступчивого из всех монархов», а еще позже сплотится в партию жирондистов ради сохранения своих прав на богатые поместья, принадлежавшие городу при феодальном праве. В этом отношении очень характерный документ представляет со­бой письмо, в котором другой страсбургский депутат, Тюркгейм, убежавший из Версаля после народного движения 5 октября, за­являет о том, что подает в отставку (письмо это напечатано у Reuss'a). Из него уже видно, каким образом и почему жирондисты могли впоследствии сгруппировать вокруг своего буржуазного знамени «защитников имуществ» и роялистов.
События, происходившие в Страсбурге, дают нам довольно яс­ное представление о том, что происходило и в других больших го­родах. В Труа, например, — городе, о котором мы имеем довольно полные сведения, — движение сложилось из тех же элементов. На­чиная с 18 июля, т. е. как только получилось известие, что в Па­риже жгут заставы, народ начал восставать при поддержке кре­стьян. 20 июля крестьяне, вооруженные вилами, серпами и це­пами, пришли в город, вероятно, с целью захватить хлеб, которого у них не хватало и который скупщики держали в городе, в своих амбарах. Но буржуазия наскоро составила национальную гвардию и отогнала крестьян; она уже тогда называла их «разбойниками». В течение следующих 10 или 15 дней буржуазия воспользовалась общей паникой, чтобы вполне организовать свою национальную гвардию (распространился слух, что 500 «разбойников» идут из Парижа с целью все разгромить). Вооружились также другие мел­кие города вокруг Труа. 8 августа, вероятно под влиянием изве­стия о ночи 4 августа в Париже, народ стал требовать оружия для всех желающих вступить в национальную гвардию и таксы на хлеб. Муниципалитет колебался. Тогда 19 августа народ сместил старую городскую думу и, так же как в Страсбурге, выбрал свою, новую.
Захватив ратушу, народ забрал оружие и поделил его. Соляной склад был взломан, но и тут его не разграбили, а «заставили вы­давать соль по шести су». Наконец, 9 сентября движение, не пре­кращавшееся с 19 августа, достигло своей высшей точки. Толпа захватила мэра Гюэза, которого обвиняли в защите скупщиков, и убила его. Его дом был разгромлен; пострадали также дома одного нотариуса, бывшего коменданта Сен-Жоржа, за две недели до того отдавшего приказ стрелять в народ, и лейтенанта жандармов, при­казавшего в одном из предшествовавших бунтов повесить одного бунтовщика; народ грозил, как в Париже после 14 июля, разгро­мить еще много других домов. После этого в течение приблизи­тельно двух недель среди высшей буржуазии царила паника, что, впрочем, ей не помешало организовать тем временем свою нацио­нальную гвардию: так что 26 сентября в конце концов буржуазия взяла верх над безоружным народом.
Вообще говоря, народный гнев направлялся, по-видимому, столько же против представителей буржуазии, спекулировавших на предметах первой необходимости: хлебе, мясе и т. п., — сколько и против помещиков, захвативших землю. В Амьене, например, на­род чуть не убил трех хлебных торговцев, после чего буржуазия поспешила вооружить свою милицию. Можно даже сказать, что повсеместной организации милиции в городах в течение августа и сентября, вероятно, не было бы, если бы народное восстание происходило только в деревнях и направлено было только против помещиков. Но когда народ стал угрожать имуществам городской буржуазии, она, не дожидаясь решений Собрания, организовала по образцу парижских трехсот свои городские управления, в которые ей пришлось, впрочем, принять также и представителей от вос­ставшего бедного народа.
Почти то же самое происходило 21 июля в Шербурге, 24-го — в Руане, а затем во многих других, менее крупных городах. Народ восставал с криками: «Хлеба! Смерть скупщикам! Долой заставы!» (что означало свободный ввоз съестных припасов из деревень). Он заставлял городские управы понизить цену на хлеб или завла­девал складами скупщиков и увозил хлеб. Дома тех, кто спекули­ровал на съестных припасах, народ громил. Тогда буржуазия поль­зовалась народным движением, чтобы свергнуть старое городское управление, проникнутое феодальным духом, и назначить новый муниципалитет, избранный народом на демократических началах. Вместе с тем, пользуясь паникой, вызванной восстанием «черни» в городах и «разбойников» в деревнях, буржуазия вооружалась и организовывала свою муниципальную гвардию. Затем она при­ступала к «восстановлению порядка»; иногда казнила народных вожаков, а в некоторых местах брала на себя и восстановление по­рядка в деревнях, давая сражения крестьянам и вешая предполага­емых «зачинщиков».
После ночи 4 августа городские восстания стали еще многочис­леннее. Они вспыхивали повсюду. Ни податей, ни внутренних та­моженных пошлин, ни всяких поборов натурой, ни соляного налога никто больше не платил. «Сборщики подушных не знают, что делать, — писал Неккер в своем докладе от 7 августа. — Пришлось уменьшить наполовину цену на соль в двух восставших военных ок­ругах; поборов (aides) нельзя больше собирать» и т. д. «Множе­ство мест, — писал он, — взбунтовалось против казны. Народ не хочет больше платить косвенных налогов». Что же касается до прямых, то народ не отказывается их платить, но только на извест­ных условиях. В Эльзасе, например, «народ по большей части от­казывается платить что бы то ни было, пока неподатные сословия (дворянство, духовенство) и привилегированные лица не будут также внесены в списки плательщиков».
Вот каким образом французский народ задолго до Собрания совершал революцию на местах, создавая революционным путем новое городское управление, установляя новый суд, проводя гра­ницу между различными налогами, теми, которые он соглашался платить, и теми, в которых он отказывал, и указывая, как следует равномерно распределять те налоги, которые народ намеревался платить государству или общине.
Только изучая эти приемы народного воздействия, вместо того чтобы упорно заниматься одной законодательной деятельностью Собрания, можем мы уловить дух Великой революции, т. е. в сущ­ности дух всех революций, прошлых и будущих.
XVI
КРЕСТЬЯНСКОЕ ВОССТАНИЕ
Мы видели, что уже начиная с зимы 1788 г. и особенно с марта 1789 народ переставал платить повинности помещикам. Что в этом его поощряли буржуазные революционеры, в этом нет сомнения: среди буржуазии 1789 г. было немало людей, понимавших, что без народного восстания им никогда не одолеть королевской неограни­ченной власти. Что прения в собрании нотаблей, во время которых говорилось об отмене феодальных прав, способствовали волнениям и что составление приходских наказов, которыми должны были ру­ководствоваться выборщики при первых выборах, влияло в том же направлении, все это вполне понятно. Революции никогда не бы­вают результатом отчаяния, как это часто думают молодые рево­люционеры, предполагающие, что от избытка зла может произойти добро. Напротив того, в 1789 г. народ увидел проблески близкого освобождения и тем охотнее стал восставать. Но одной надежды еще мало: нужно действовать, нужно платиться жизнью за первые бунты, подготовляющие революцию, и народ так и делал.
Даже в те времена, когда бунт карался еще железным ошейни­ком, пытками и виселицей, крестьяне все-таки восставали. Уже в ноябре 1788 г. интенданты доносили министру, что подавить все бунты нет возможности. В отдельности каждый из них не имелбольшого значения, но, вместе взятые, они подрывали самые ос­новы государства.
В январе 1789 г. началось составление наказов, а затем присту­пили к выборам. И тогда уже крестьяне стали отказываться во многих местах от барщины помещику и от натуральных повинно­стей государству. Среди них стали возникать тайные общества и от времени до времени тот или другой помещик оказывался каз­ненным жаками*. В одном месте сборщика податей встречали ду­бинами; в другом — захватывали и пахали помещичьи земли.
* Жак — такое же ходячее имя, как в России Иван.
С каждым месяцем эти волнения становились все многочислен­нее. В марте восстание охватило всю восточную часть Франции. Движение, конечно, не было ни непрерывным, ни повсеместным; крестьянские восстания никогда такими не бывают. Очень вероятно даже, что, как это всегда случается с крестьянскими восстаниями, они утихали во время полевых работ, в апреле и летом, при на­чале уборки хлеба. Но после уборки, во второй половине июля и в августе 1789 г., волнения возобновились с новой силой, особенно на востоке, северо-востоке и юго-востоке Франции.
Точных данных относительно этих восстаний очень мало. То, что было напечатано о них, очень неполно и, кроме того, носит на себе следы партийных взглядов. Если, например, обратиться к «Moniteur'y», начавшему выходить, как известно, только 24 но­ября 1789 г., так что его первые 93 номера были составлены лишь впоследствии, в IV году*, то в нем видна наклонность приписы­вать все крестьянское движение врагам революции — бессовестным людям, пользовавшимся невежеством крестьян. Другие писатели до­ходят до того, что говорят, что крестьян подняли дворяне, поме­щики или англичане. Что же касается до материалов, изданных Комитетом изысканий (Comitedesrecherches) в январе 1790 г., то в них все дело изображается скорее как продукт недоразумения: какие-то разбойники опустошали страну, буржуазия вооружилась и истребила их. Вот и все.
* В 1795 г. Кроме того, тогда же были вновь составлены номера от 24 ноября 1789 и 3 февраля 1790 г.
Теперь уже ясно, как неправильно подобное толкование собы­тий, и если бы кто-нибудь взял на себя труд разобрать архивы и основательно изучить находящиеся там документы, это была бы, несомненно, в высшей степени ценная работа, тем более необходи­мая, что крестьянские восстания продолжались вплоть до августа 1793 г., т. е. до того времени, когда Конвент отменил, наконец, феодальные права без выкупа и деревенские общины получили право вернуть себе земли, отнятые у них в продолжение двух пре­дыдущих веков. В настоящее же время, пока архивы не разработаны, нам приходится ограничиваться тем, что дают нам некото­рые истории отдельных провинций, кое-какие мемуары и указания отдельных авторов; причем лучше известные нам движения после­дующих годов проливают некоторый свет на первые восстания 1789 г.
Голод, несомненно, играл в крестьянских бунтах важную роль. Но главными двигателями их были стремление к уничтожению занесенных в земельные описи феодальных повинностей, платив­шихся помещикам, и «десятины», платившейся духовенству, а так­же желание захватить землю, когда-то принадлежавшую крестьян­ским общинам, но понемногу отнятую у них помещиками.
В этих восстаниях есть, кроме того, одна любопытная черта. В центре Франции, на юге и на западе за исключением Бретани они остаются единичными фактами; но на востоке, северо- и юго-востоке они разливаются широкой волной. Ими охвачены в особенности Дофине, Франш-Конте и Маконне. Во Франш-Конте, говорит Дониоль*, почти все замки были сожжены; в Дофине из каждых пяти замков было разрушено три**. Затем следуют Эльзас, Ниверне, Божоле, Бургундия, Овернь. Вообще, как я уже имел слу­чай заметить в другом месте, если составить карту местностей, где происходили восстания, эта карта будет поразительно похожа на карту «трехсот шестидесяти трех», изданную в 1877 г., т. е. карту округов, в которых были выбраны радикальные депутаты во время выборов, упрочивших существование теперешней республики. Дело революции защищала в особенности восточная часть Франции, и эта же часть осталась политически наиболее передовой до наших дней.
* Doniol H. La Revolution francaise et la feodalite. Paris, 1874, p. 48.
** Замками называли тогда как настоящие замки с башнями и рвами, так и просто господские усадьбы.
Дониоль очень верно заметил, что источник этих восстаний ле­жал еще в наказах, составленных перед выборами 1789 г. Раз кре­стьяне были призваны высказать свои жалобы, они были уверены, что для них что-нибудь будет сделано. Вера в то, что или король, к которому они обращались с этими жалобами, или Собрание, или какая-нибудь другая сила придет им на помощь и уничтожит не­справедливость или по крайней мере развяжет им руки, если они захотят взяться за дело сами, — вот что толкнуло их к бун­там тотчас же после выборов, даже раньше чем открылось Соб­рание.
Когда же начались заседания Генеральных штатов, то слухи, до­ходившие до крестьян из Парижа, как они ни были неопределенны, все-таки наводили на мысль, что пришло время требовать отмены феодальных прав и захватывать земли.
Малейшей поддержки со стороны революционеров, или даже со стороны партии герцога Орлеанского, или каких бы то ни было агитаторов было достаточно при тревожных известиях из Парижа и из других восставших городов, чтобы поднять де­ревни.
Что для агитации в деревнях пользовались именем короля и На­ционального собрания, в этом также нет теперь никакого сомне­ния: о подложных указах (декретах) от имени короля и Нацио­нального собрания, распространявшихся среди деревенского насе­ления, упоминается во многих документах. Во всех крестьянских восстаниях во Франции, в России, в Германии более решительные крестьяне всегда старались подействовать таким путем на менее решительных; скажу даже больше: они старались убедить и са­мих себя в том, что есть какая-то сила, готовая их поддержать. Это придавало действиям крестьян большую согласованность, а кроме того, в случае неудачи и преследований могло послужить некоторым извинением: крестьяне всегда могли сказать, что они думали — ив большинстве они действительно думали, — что по­винуются если не прямым распоряжениям, то желаниям короля или Собрания.
И вот как только летом 1789 г. был убран первый хлеб и де­ревенское население несколько утолило голод, а вести из Версаля и из Парижа пробудили некоторую надежду, крестьяне начали восставать. Они пошли войной на помещичьи замки и усадьбы, чтобы уничтожать всякие хартии, росписи и уставные грамоты, где записаны были их повинности; и там, где помещики не со­глашались добровольно отказаться от феодальных прав, занесен­ных во все эти хартии и росписи во время личного освобождения крестьян, замки помещиков и их усадьбы были сожжены.
В окрестностях Везуля и Бельфора крестьянское восстание началось 16 июля; в этот день крестьяне разгромили замок Санси, а затем — замки Люр, Битэн и Моланс. Восстание скоро охватило всю Лотарингию. «Уверенные в том, что революция вод­ворит равенство состояний и положений, крестьяне повсюду под­нялись против помещиков»*. В Саарлуи, в Форбахе, в Саргемине, в Фальсбурге, в Тионвиле сборщики податей были изгнаны, а их конторы разграблены и сожжены. Соль продавалась беспош­линно по три су за фунт. Окрестные деревни последовали при­меру городов.
* Courrier francais, p. 242 et suiv.
В Эльзасе крестьянское восстание разлилось почти повсе­местно. В течение восьми дней в конце июля было разрушено три аббатства, окончательно разгромлены одиннадцать замков и усадьб и многие другие ограблены. Крестьяне захватили и унич­тожили все поземельные росписи, а также все реестры (уставные грамоты) феодальных налогов, барщинных и всяких других повинностей. В некоторых местах образовались целые подвижные отряды из нескольких сот, а иногда и из нескольких тысяч кре­стьян, собиравшихся из соседних деревень; эти отряды двигались к наиболее укрепленным замкам, осаждали их, захватывали все бумаги и торжественно сжигали их. Аббатства были разгромлены и ограблены наравне с домами богатых торговцев в городах. В Мюрбахском аббатстве, вероятно оказавшем сопротивление, все было разрушено*.
* По рассказу Штробеля (Strobel A.W.Vaterlandische Geschichte des Elsasses. Strassburg, 1841—1849), восстание происходило обыкновенно таким образом: поднималась какая-нибудь деревня, затем составлялась банда из жителей нескольких деревень, и эта банда отправлялась громить замки. Иногда бандам приходилось скрываться в лесах.
Во Франш-Конте первые сборища начались в Лонс-ле-Сонье 19 июля, когда узнали о подготовлявшемся перевороте в Париже и об отставке Неккера, но о взятии Бастилии, по словам Соммье*, еще ничего не было известно. Крестьяне стали собираться тол­пами, и в тот же день буржуазия вооружила свою милицию, но­сившую трехцветную кокарду, чтобы сопротивляться «набегам разбойников, наводнивших страну»**. Вскоре в деревнях началось восстание. Крестьяне стали делить между собой помещичьи луга и леса, иногда заставляли помещиков отказываться от своих прав на те земли, которые прежде принадлежали общинам, или же от­бирали у помещиков леса, бывшие в старину общинными. Все те имущества, которыми владело в соседних местностях аббатство Бернардинов, были у него отняты***. В Кастре бунты начались после 4 августа. В этом городе с каждого сетье (четверти) хлеба, ввезенного из какой-нибудь другой провинции, взимался налог натурой. Это было старое феодальное право, которое король от­давал на откуп частным лицам. И вот как только 19 августа в Кастре получилось известие о ночи 4 августа, народ поднялся и стал требовать отмены этого налога. И тотчас же буржуазия, еще с 5 августа собравшая национальную гвардию из 600 чело­век, принялась восстановлять «порядок». Между тем по деревням движение разрасталось; замки Гэ и Монледье, картезианский мо­настырь Фэ, аббатство Виельмюр и другие были разграблены, и феодальные хартии уничтожены****.
* Sommier A. Histoire de la Revolution dans le Jura. Paris, 1846, p. 22 Из одной песни, приведенной в наказе Аваля, видно, каково было настроение умов в Юре.
** Ibid., p. 24-25.
*** Clerc E. Essai sur 1'histoire de la Franche-Comte. Besancon, 1870.
**** Combes A. Histoire de la ville de Castres et de ses environs pendant la Revolution francaise (1789—1804). Castres, 1875.
В Оверни крестьяне очень старались показать, что законное право на их стороне: когда они являлись в какой-нибудь замок, чтобы жечь хартии и уставные грамоты, они всегда заявляли помещику, что действуют по приказу короля*. Но и в восточных провинциях прямо говорилось, что третье сословие не позволяет больше дворянству и монахам господствовать над собой. И без того слишком долго держали они власть в своих руках; теперь же им пришло время отказаться от нее. Ко многим обедневшим поме­щикам, жившим по деревням, и к тем, которые пользовались лю­бовью окрестного населения, восставшие крестьяне относились очень мягко. Они не делали им никакого зла, не трогали их лич­ной собственности, но к земельным записям и к документам, уста­навливавшим феодальные права, они были неумолимы. Их они сжигали, заставив предварительно помещика клятвенно заявить, что он отказывается от своих прав.
* Ксавье Ру, издавший в 1891 г. под заглавием Записка о грабежах в Дофине (Roux X.MemoiresurlamarchedesbrigandagesdansleDauphineen 1789. Paris, 1891) сведения, полученные при следствии 1789 г., при­писывает в своем введении все движение зачинщикам: «Призывать прямо народ к восстанию против короля было бы бесполезно, — говорит он. — Это было сделано окольным путем. Был задуман удивительно смелый план, и этот план был осуществлен по всей стране. Его можно изложить в двух словах: возмутить именем короля народ против помещиков; затем, когда помещики будут низвергнуты, броситься на оставшийся беззащитным трон и разрушить его» (Ibid., p.IV). Укажем на признание самого Ру, что ни одному следствию ни разу не удалось «узнать имя хотя бы одного зачин­щика» (р. V). Если это был «заговор», то это был заговор всего народа.
Подобно городской буржуазии, отлично знавшей, чего она хо­чет и чего ждет от революции, крестьяне тоже отлично понимали свою цель: вернуть себе отнятые у общин земли и отменить все повинности, возникшие на почве крепостного строя. Мысль о том, что вообще богатые должны исчезнуть, может быть, проглядывала кое-где; но в общем крестьяне уничтожали только вещи, людей же не трогали. Если и встречались нападения на самих помещи­ков, то это были единичные случаи, обыкновенно объяснявшиеся тем, что крестьяне считали того или другого помещика скупщи­ком, спекулирующим на голоде. Если помещик выдавал крестья­нам земельные росписи и заявлял о своем добровольном отказе от феодальных прав, все обходилось мирно; росписи сжигали, в деревне сажали «майское дерево», к ветвям которого привеши­вали разные эмблемы феодализма, и народ танцевал вокруг де­рева*. В противном же случае, если крестьяне встречали сопро­тивление или если помещик или его управляющий обращались к властям, дело кончалось вооруженным нападением; тогда в замке все бывало разгромлено, и сам замок часто поджигали. В Дофине было таким образом разграблено и сожжено 30 замков; во Франш-Конте — около 40; в Маконне и Божоле — 72; в Оверни — всего 9; в Виеннуа —12 монастырей и 5 замков. Заметим мимоходом, что в отношении политических убеждений крестьяне, по-видимому, различия не делали и нападали на замки «патриотов» наравне с замками «аристократов».
* Иногда, а именно на юге, к дереву привешивали надпись: «По приказу короля и Национального собрания, окончательное уничтожение всякой аренды» (Mary-Lafon J. В.Histoire politique, religieuse et litteraire du Midi de la France, v. 1—4. Paris. 1842—1845, v. 4, p. 377).
Как же отнеслась к этим бунтам буржуазия?
Если в Национальном собрании и были люди, понимавшие, что крестьянское восстание представляло в то время революцион­ную силу, то вся масса провинциальной буржуазии видела в нем прежде всего опасность, с которой нужно бороться. В местностях, где происходили движения, многие города были охвачены, как тогда говорили, «великим страхом». В Труа, например, крестьяне, вооруженные косами и цепами, вошли в город и, вероятно, раз­громили бы дома спекуляторов, если бы «все, что есть честного в буржуазии»*, не вооружилось против «разбойников» и не разо­гнало их. То же произошло и во многих других городах. Паника овладевала буржуазией. «Разбойников» ждали постоянно. Люди рассказывали, что видели, как «шесть тысяч» их двигалось на го­род, чтобы все разнести. И вот из опасения, чтобы городская беднота, присоединившись к «разбойникам», не напала на бога­тых, буржуазия брала оружие в ратуше или у оружейников и ор­ганизовывала свою национальную милицию.
* Moniteur, v. 1, р. 378.
В Перонне, столице Пикардии, население взбунтовалось во второй половине июля. Оно сожгло городские заставы, бросило в воду таможенных чиновников, захватило денежные суммы из государственных учреждений и освободило всех заключенных. Все это произошло до 28 июля. В ночь на 28-е, писал мэр города, когда получились известия из Парижа, провинции Гэно, Фланд­рия и вся Пикардия взялись за оружие; повсюду, в городах и в деревнях, зазвонили в набат. Патрули буржуазии, всего до 300 человек, стояли наготове; и все это было направлено против 2 тыс. «разбойников», которые, по слухам, ходили по деревням и жгли хлеб. В действительности же, как кто-то совершенно спра­ведливо разъяснил Артуру Юнгу, все эти «разбойники» были не грабители, а вполне честные крестьяне, которые действительно восставали, вооружались вилами, дубинами и серпами и принуж­дали помещиков отказываться от феодальных прав. Эти крестьяне останавливали также по дорогам прохожих и спрашивали их, стоят ли они «за нацию» или против нее. Мэр города Перонна тоже очень верно заметил: «Мы сами хотим быть в страхе. Бла­годаря ему мы могли поднять на ноги во всей Франции трехмил­лионную армию из буржуазии и крестьян».
Очевидно, что часть французской буржуазии прекрасно по­няла в эти дни, что одной ей в Париже не справиться с самодер­жавной королевской властью. И смелые люди из городской буржуазии не задумались поднять крестьян во имя уничтожения фео­дальных прав и [ради] крестьянских прав на землю, чтобы дать революции силу, которую король уже не мог сокрушить.
Адриан Дюпор, один из очень известных членов Националь­ного собрания и Бретонского клуба, даже гордился тем, что ему удалось вооружить таким образом буржуазию во многих городах. У него было два или три агента — «люди решительные, но неиз­вестные», писал он. Городов они избегали, но когда приезжали в какую-нибудь деревню, то возвещали, что «разбойники идут», что их — 500, 1 тыс., 3 тыс.; что они жгут повсюду хлеб, чтобы морить народ голодом. Тогда крестьяне ударяли в набат и воору­жались чем попало. По мере того как звон набата разносился все дальше по деревням, слухи росли и становились все тревожнее; а когда они доходили до ближайшего большого города, то «раз­бойников» оказывалось уже 6 тыс. Их даже «видели» в двух-трех верстах от города в таком-то лесу; и вот народ, а особенно бур­жуазия, вооружались и посылали патрули в лес, где, конечно, ни­кого не находили. Но оружие было уже в их руках, и тогда худо будет королю! Когда в 1791 г. он вздумает бежать за границу, крестьянские войска преградят ему дорогу и вернут его в Париж.
Легко себе представить, какой ужас наводили на всю страну эти восстания и какое впечатление производили они в Версале. Под влиянием этого ужаса Национальное собрание и собралось вечером 4 августа с намерением обсудить меры для подавления бунтов, а кончило тем, что провозгласило в принципе уничтоже­ние феодальных прав.
XVII
4 АВГУСТА И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ
Ночь 4 августа — одно из великих событий революции. По­добно 14 июля и 5 октября 1789 г., подобно 21 июня 1791 г., 10 августа 1792 и 31 мая 1793 она отмечает собой один из глав­ных шагов в развитии революционного движения и определяет характер всего последующего периода.
Историческая легенда с любовью останавливается на этой ночи и разукрашивает ее, и большинство историков, следуя рассказу нескольких современников, описывают ее, как минуту святого вдохновения и чистого самопожертвования.
«Со взятием Бастилии, — говорят нам историки, — революция одерживает первую свою победу. Весть о ней распространяется в провинции и вызывает повсюду подобные же восстания. Она доходит и до деревень, и там по наущению всяких бесшабашных людей крестьяне начинают нападать на своих помещиков и жгут их замки. Тогда духовенство и дворянство в порыве патриотического чувства, видя, что они еще ничего не сделали для крестьян, отказываются в эту памятную ночь от своих феодальных прав. Дворяне, духовные, самые бедные священники и самые богатые феодалы, города, провинции — все приносят на алтарь отечества отказ от своих вековых привилегий. Собрание охвачено энтузи­азмом; все стремятся принести что-нибудь в жертву...» «Это за­седание было священным празднеством, трибуна стала алтарем, зала — храмом», — говорит один историк, обыкновенно довольно спокойный. «Это была Варфоломеевская ночь собственности», — говорят другие. «И когда на другой день первые проблески зари осветили Францию, старого, феодального строя уже не существо­вало. Франция возродилась, сжегши в одном аутодафе все зло­употребления привилегированных классов».
Такова легенда. Правда, что когда два аристократа — виконт де Ноай и герцог д'Эгийон предложили уничтожение феодальных прав и различных дворянских привилегий, а два епископа (горо­дов Нанси и Шартра) стали говорить в пользу отмены деся­тины*, — Собранием овладел глубокий восторг. Правда и то, что этот восторг все возрастал и что дворяне и духовные в течение этого ночного заседания один за другим всходили на трибуну и наперерыв отказывались от права помещичьего суда, требуя сво­бодного, дарового и равного правосудия для всех; правда и то, что светские и духовные помещики отказались также от права охоты. Собрание действительно было охвачено энтузиазмом. И посреди этого энтузиазма даже не заметили, что оба аристо­крата и оба епископа ввели в свои речи условие выкупа феодаль­ных прав и десятины — условие, ужасное вследствие своей неяс­ности, так как оно могло означать или все, или ничего. Благодаря ему действительная отмена феодальных прав, как мы увидим дальше, была отложена на четыре года, вплоть до 1793 г. Но кто из нас, читая прекрасные рассказы современников об этой ночи, не поддавался сам тому же энтузиазму? И кто не пропустил без внимания коварных слов «выкуп по 30-летней сложности»? Кто понял их значение? Так случилось и во Франции в 1789 г.
* Со всех урожаев духовенству платилась десятая часть или больше.
Прежде всего вечернее заседание 4 августа началось вовсе не с энтузиазма, а со страха, с паники. Как мы видели, в тече­ние предыдущих двух недель было сожжено или разграблено много замков. Начавшись на востоке, крестьянское восстание распространилось затем к югу, к северу и к центру Франции; оно грозило сделаться повсеместным. В некоторых местах крестьяне обошлись со своими господами жестоко, а в известиях из провин­ции события рассказывались, кроме того, в преувеличенном виде. Дворяне с ужасом видели, что на местах нет силы, способной ос­тановить движение.
Заседание открылось поэтому чтением проекта заявления, про­тестующего против крестьянских бунтов. Собранию предлагалось выразить бунтовщикам сильное и строгое порицание и громко призвать их к уважению собственности, феодальной или иной, ка­ково бы ни было ее происхождение, до тех пор пока Собрание не разрешит вопроса о феодальных правах законодательным порядком.
«Собственность всякого рода подвергается, по-видимому, са­мому преступному разбою», — говорил комитет докладов. «По­всюду поджигают замки, разрушают монастыри, грабят фермы. Налоги, повинности, платимые помещикам, — все уничтожено. Законы бессильны, власть судей не существует...» Затем в до­кладе предлагалось Собранию ясно высказать свое порицание этим беспорядкам и заявить, что «старые (феодальные) законы остаются в силе до тех пор, пока власть нации не отменит или не изменит их; что все повинности и накопившиеся недоимки должны быть платимы сполна по-прежнему, до тех пор пока Со­брание не решит иначе».
«Это делают вовсе не разбойники! — воскликнул тогда герцог д'Эгийон. — Во многих провинциях весь народ составляет одну лигу с целью уничтожения замков и опустошения земель и осо­бенно с целью захватить уставные грамоты, в которые занесены права феодальной собственности». Как видно, здесь говорил во­все не энтузиазм, а скорее страх*.
* «Опустошение земель» означает, вероятно, что в некоторых местах кре­стьяне, по словам докладов, снимали помещичий хлеб «еще зеленый» (danslevert). Это было, впрочем, в конце июля, хлеб уже почти созрел, и народ, которому нечего было есть, косил его у помещиков.
Собрание намеревалось ввиду этого просить короля, чтобы он принял против бунтовщиков суровые меры. Об этом уже подни­мался вопрос накануне, 3 августа. Но за несколько дней до того небольшая группа дворян из наиболее передовых и дальновид­ных — виконт де Ноай, герцог д'Эгийон, герцог Ларошфуко, Александр Ламет и еще некоторые другие начали втайне сговариваться между собой о том, какое положение занять по отноше­нию к крестьянскому восстанию. Они поняли, что единственное средство спасти феодальные права — это пожертвовать некото­рыми «почетными», но малоценными правами и предложить кре­стьянам выкуп тех феодальных повинностей, которые были связаны с землей и имели действительную ценность. Герцогу д'Эгийону было поручено развить эту мысль, что и было исполнено им и виконтом де Ноайем.
Сельское население требовало отмены феодальных прав с са­мого начала революции*. Теперь же, говорили эти два уполномоченных либерального дворянства, крестьянство, недовольное тем, что в течение трех месяцев для него еще ничего не сделано, на­чало восставать, и теперь оно уже не знает удержа; так что в на­стоящее время приходится выбирать «между разрушением об­щества и некоторыми уступками». Уступки эти виконт де Ноай формулировал так: равенство всех по отношению к налогам, ко­торые должны быть распределяемы пропорционально доходу каж­дого; все обязаны нести общественные тягости; затем «выкуп всех феодальных прав общинами» на основании среднего годового дохода и, наконец, «отмена без выкупа барщины, права мертвой руки и других форм личной (крепостной) зависимости»**.
* «Проявление восторга и наплыв великодушных чувств, которые с каждым часом все сильнее и живее обнаруживались в Собрании, не дали возможности выработать меры благоразумия, которые необходимы были для осуществления этих спасительных проектов, уже ранее, изложенных во стольких мемуарах, во стольких трогательно выраженных мнениях и гром­ких требованиях провинциальных собраний, собраний волостных (balliages) и других учреждений, где могли собираться граждане за последние пол­тора года». Так гласит официальная газета «Moniteur».
** «Все феодальные права смогут быть выкуплены общинами за деньги или посредством обмена», — говорил виконт де Ноай. «Все без различия будут нести все общественные тягости, платить все государственные пла­тежи», — говорил д'Эгийон. «Я предлагаю, чтобы духовные имущества были выкуплены, — говорил Лафар, епископ города Наиси, — и чтобы выкуп шел не в пользу духовного владельца, а на употребление, полезное для бедных». Епископ Шартрский требовал отмены права охоты и заявил, что сам он отказывается от этого права. Дворяне и духовные встают тогда, чтобы последовать его примеру. Де Ришье требует не только отмены помещичьего суда, но и введения дарового правосудия. Некоторые священники просят разрешения отказаться от плат за требы, но хотят, чтобы платимая им крестьянами десятина была заменена денежным государственным налогом.
Нужно, впрочем, сказать, что все повинности последнего рода крестьяне уже за некоторое время до того перестали платить; об этом ясно свидетельствуют доклады интендантов (губернаторов). После же июльского восстания стало ясно, что их вовсе платить не будут и впредь, откажутся ли от них помещики или нет.
Но и эти уступки, предложенные виконтом де Ноайем, подверг­лись урезанию как со стороны дворян, так и со стороны буржуа, из которых многие владели землями и феодальными правами, связанными с землевладением. Выступивший после Ноайя гер­цог д'Эгийон, уполномоченный от тех либеральных дворян, о ко­торых сказано выше, выразил в своей речи некоторую симпатию к крестьянам. Он даже извинял их бунты, но прибавил: «Варвар­ские остатки феодальных законов, существующие еще во Фран­ции, представляют собой, нужно в этом сознаться, известную собственность, а всякая собственность священна. Справедливость запрещает требовать от собственника отказа от своей собствен­ности без соответственного вознаграждения». Вот почему герцог д'Эгийон смягчил фразу Ноайя относительно налогов, сказав, что все граждане должны нести их «пропорционально тому, что они могут платить». Что же касается феодальных прав, то он требовал, чтобы все они, личные и неличные, были выкуплены вассалами, «если они этого пожелают»; причем уплата должна произ­водиться «audenier 30», т. е. уплачиваемая сумма должна быть равна годовому платежу, увеличенному в 30 раз. Выкуп делался, таким образом, на деле невозможным, так как выкуп земельной ренты считается тяжелым даже при условии платежа «audenier 25»; обык­новенно же при продаже земель берут 20 или даже только 17 раз годовую ренту.
Тем не менее эти речи Ноайя и Эгийона вызвали восторг треть­его сословия и перешли в историю как акты высокого самопо­жертвования со стороны дворянства, хотя в действительности На­циональное собрание, приняв программу, предложенную герцогом д'Эгийоном, создало тем самым условия для страшной, кровавой борьбы последующих четырех лет. Те немногие крестьяне, кото­рые заседали в Собрании, не сделали никаких возражений и не показали, как мало цены имел такой якобы «отказ» дворянства от своих прав. Большинство же депутатов третьего сословия, бу­дучи горожанами, имели лишь самое смутное понятие как о феодальных правах, так и о размерах крестьянского восстания. Отказ от феодальных прав, даже при условии выкупа, казался им великой жертвой на алтарь революции.
Ле Ген дю Керангаль, бретонский депутат, «одетый по-кресть­янски», произнес в свою очередь красивую и прочувствованную речь. Его слова, когда он говорил о «гнусных дворянских гра­мотах», в которых перечислены личные повинности—остатки крепостного права, заставляли и до сих пор заставляют биться сердца. Но и он не возражал против выкупа всех феодальных прав, в том числе и «гнусных» повинностей, созданных «во вре­мена невежества и мрака» и несправедливость которых он сам так красноречиво доказывал.
Впрочем, в эту ночь 4 августа, когда дворяне и духовные от­казывались от привилегий, считавшихся неоспоримыми в течение веков, Собрание должно было действительно представлять краси­вое зрелище. С великолепными порывами, в прекрасных выраже­ниях дворяне отказывались от налоговых изъятий, духовные — от десятины, самые бедные священники — от платы за требы, крупные помещики — от права помещичьего суда, и все едино­гласно требовали отмены права охоты, а также уничтожения помещичьих голубятен, на которые особенно жаловались кре­стьяне. Прекрасное зрелище представлял и отказ целых провин­ций от привилегий, создававших для них исключительное поло­жение в государстве. Таким образом были уничтожены paysd'Etats* и привилегии городов, из которых некоторые пользовались по отношению к соседним с ними селам феодальными пра­вами. Представители Дофине (мы видели, что восстание было всего сильнее и распространялось всего шире именно в этой об­ласти) первыми предложили отменить провинциальные различия; за ними последовали остальные.
* Области, имевшие свое особое, преимущественно дворянское, самоуправле­ние вроде наших Остзейских губерний.
Все свидетели этого памятного заседания рассказывают о нем с восторгом. После того как дворянство приняло в принципе вы­куп феодальных прав, наступает очередь духовенства. Оно также вполне соглашается на выкуп феодальных прав духовных владель­цев с условием, что стоимость выкупа пойдет не на создание лич­ных богатств духовных лиц, а на общественные нужды. Один епископ говорит о вреде, причиняемом крестьянским полям сво­рами помещичьих собак, и требует уничтожения права охоты; дво­рянство громкими и горячими криками заявляет о своем согла­сии. Энтузиазм доходит тогда до высшей точки, и, когда в два часа ночи Собрание расходится, все чувствуют, что ими заложен фундамент нового общества.
Не станем и мы умалять значение этой ночи. Для того чтобы двигать событиями, подобный энтузиазм необходим. Он будет необходим и для социальной революции. В революции вызвать энтузиазм, сказать такое слово, от которого забьются сердца, в высшей степени важно. Уже одно то, что в это ночное заседа­ние дворянство, духовенство и всевозможные обладатели приви­легий признали успехи революции и ее права и решили подчи­ниться ей, вместо того чтобы бороться против нее, уже это одно было крупной победой человеческой правды. И эта победа была тем значительнее, что отказ произошел в порыве вдохновения, правда, при свете зарева пылавших замков; но сколько раз такое же зарево толкало привилегированные классы только на упорную борьбу и вызывало одни только взрывы ненависти и крики об истреблении бунтующих. В эту же ночь 4 августа далекое зарево пожаров вызвало иные слова — слова сочувствия к восставшим и иные поступки, шаги к примирению.
Дело в том, что начиная с 14 июля дух революции — резуль­тат брожения, происходившего во Франции, — царил надо всем, что жило и чувствовало; и этот дух, выражавший волю миллио­нов, создавал вдохновение, которого не существует в обыкновен­ное время.
Но, отметив прекрасные порывы, которые может вызвать только революция, историк должен также бросить на них спокойный взгляд и указать, докуда дошли порывы владеющих классов и чего они не посмели переступить, что они дали народу и что они отказались ему дать.
Границы эти ясно обозначены: Собрание подтвердило в прин­ципе и обобщило то, что во многих местностях народ уже сам осуществлял. Дальше этого оно не пошло ни на деле, ни в теории.
Вспомним, что сделал народ в Страсбурге и во многих других городах. Он, как мы видели, подчинил всех граждан — дворян и буржуа — обязанности платить налоги и провозгласил подоход­ный налог, и Собрание также приняло подоходный налог в прин­ципе. Народ уничтожил все почетные, покупные должности, и в ночь 4 августа дворяне отказались от них, признавая таким об­разом и утверждая революционный акт. Народ отменил поме­щичьи суды и сам назначил своих судей путем избрания, и Соб­рание приняло это. Наконец, народ уничтожил привилегии неко­торых городов и границы между провинциями (это было сделано в восточной Франции), и Собрание распространило теперь на всю страну то, что было уже совершившимся фактом в одной части Франции.
В деревнях духовенство согласилось в принципе на выкуп десятины; но во многих местах народ и так уже не платил ее во­все, не дожидаясь выкупа. И когда Собрание потребовало в 1790г., чтобы десятину продолжали платить вплоть до 1791 г., то только угроза смертной казни могла заставить крестьян повино­ваться. И то не всех. Можно, конечно, радоваться тому, что ду­ховенство согласилось на уничтожение десятины, хотя бы и под условием выкупа; но надо заметить также, что оно поступило бы несравненно лучше, если бы не настаивало на выкупе. Какой борьбы, какого ожесточения, какого кровопролития избегла бы Франция, если бы в эту ночь 4 августа духовенство прямо от­казалось от десятины и предоставило всей нации или — еще лучше — своим прихожанам позаботиться о доставлении средств существования избранному ими священнику.
Что касается до феодальных прав, то точно так же, какой оже­сточенной борьбы можно было бы избегнуть, если бы Собрание тогда же, 4 августа 1789 г., вместо проекта герцога д'Эгийона приняло хотя бы очень скромное по существу предложение Ноайя: уничтожение всех личных повинностей без выкупа и выкуп одной только земельной ренты. Мы увидим в последующих главах, сколько крови было пролито впоследствии в продолжение трех лет, чтобы добиться, наконец, этой меры в 1792 г.! Я уже не го­ворю о той кровавой борьбе, которую пришлось вести для того, чтобы достигнуть в 1793 г. полной отмены всех феодальных прав без выкупа.
Но последуем пока примеру людей 1789 г. После заседания 4 августа все ликовало; все радовались «Варфоломеевской ночи», постигшей феодальные злоупотребления. И это показывает, до какой степени важно бывает в революционное время признать или по крайней мере провозгласить новый принцип. Гонцы из Парижа разнесли по всем углам Франции великую весть: «Все феодальные права уничтожены!» Не уничтожатся, а уже уничто­жены. Народ понял решения Собрания именно так, и именно так был формулирован первый пункт постановления 5 августа. Все феодальные права уничтожены! Нет больше десятины! Нет чинша, нет платы при продажах и наследовании крестьянской усадьбы; нет больше доли помещика и священника в жатве; нет барщины, нет подушных! Нет больше барского права охоты! До­лой голубятни! Всякий может охотиться! Барские голуби не бу­дут больше опустошать крестьянские поля! Наконец, нет больше ни дворян, ни привилегированных особ, ни крепостных: все равны перед избираемым всеми судьей!
Так по крайней мере была понята в провинции ночь 4 августа. Гораздо раньше, чем Собрание изложило в законной форме по­становления, принятые им между 5 и 11 августа, в которых раз­граничивалось то, что подлежит еще выкупу, и то, что отменя­ется сейчас же, — гораздо раньше, чем все эти отказы от привиле­гий были облечены в форму статей закона, гонцы уже принесли крестьянину благую весть. И теперь, даже под угрозой расстрела, крестьянин уже ничего больше платить не будет!
После этого крестьянское восстание вспыхнуло с новой силой. Оно распространилось на такие области, в которых до того вре­мени все было довольно спокойно, как, например, на Бретань. И если помещики требовали уплаты каких бы то ни было повин­ностей, крестьяне захватывали замки и усадьбы и сжигали устав­ные грамоты и земельные росписи. «Они не хотят подчиняться августовским декретам и разбирать, какие права подлежат вы­купу и какие не подлежат», — говорит Дю Шателье*.
* Du Chatelier A. R. Histoire de la Revolution dans les departements de I'an-cierihe Brelagne, v. 1—6. Paris, 1836, v. I, p. 422.
Повсюду, по всей Франции уничтожаются голубятни и истреб­ляется дичь. В деревнях наконец едят досыта. Мирские земли, не­когда принадлежавшие общинам, а затем отнятые у них помещи­ками, теперь захватываются крестьянами.
Тогда обнаружилось на востоке Франции явление, которому в продолжение двух последующих годов суждено было занять в революции выдающееся место: буржуазия выступила против крестьян. Либеральные историки обходят это явление молчанием, но оно — факт в высшей степени важный, и нам необходимо его отметить.
Мы видели, что наиболее крупные размеры восстание кре­стьян приняло в Дофине и вообще в восточной Франции. Бо­гачи-помещики начинали тогда убегать за границу, и министр Неккер жаловался, что в течение двух недель ему пришлось вы­дать до 6 тыс. паспортов самым богатым из местных жителей. Они наводнили соседнюю Швейцарию.
Но средняя буржуазия осталась на месте, вооружилась и орга­низовала свою милицию, а Национальное собрание приняло 10 августа 1789 г. драконовскую меру против восставших кре­стьян*. Под тем предлогом, что восстание — дело разбойников, оно дало разрешение муниципалитетам требовать войска, обезо­руживать всех людей, не имеющих определенной профессии и местожительства, разгонять скопища и судить их скорым судом. Буржуазия Дофине широко воспользовалась этими правами. Когда скопища восставших крестьян проходили по Бургундии, сжигая замки, городская и деревенская буржуазия немедленно объединя­лась против них. Одно из этих скопищ, говорят «Два друга сво­боды», было разбито в Корматене 27 июля, причем было 20 уби­тых и 60 раненых. В Клюни было убито 100 человек и взято в плен 160. Маконский муниципалитет повел против крестьян, от­казывавшихся платить десятину, настоящую войну и повесил 20 человек. В Дуэ было повешено 12 крестьян; в Лионе буржуа­зия в сражении с крестьянами убила 80 человек и взяла в плен 60. Что касается до военного судьи (grandprevot) Дофине, то он разъ­езжал по всей провинции и вешал возмутившихся крестьян**.
* Buchez B.-J., Roux P.-C. Histoire parlementaire de la Revolution francaise, v. 1-40. Paris, 1834—1838, v. 2, p. 254.
** Ibid., p. 244.
В области Руэрг город Мийо обращался даже к соседним городам «с предложением вооружиться против разбойников и тех, кто отказывается платить налоги»*.
* Courrier Parisien, seance du 19 aout 1789, p. 1729. После поражения двух больших крестьянских скопищ, из которых одно угрожало Корматенскому замку, а другое — городу Клюни, и после страшных, жестоких пыток, рассказывают Бюше и Ру, воина продолжалась, но в раздроблен­ном виде. «Между тем, — пишут они, — Маконский постоянный комитет незаконно принял на себя роль судилища и присудил к казни 20 не­счастных крестьян, виновных только в том, что они были голодны и возмутились против десятины и феодальных прав» (BuchezB.-J., RouxP.-C. Op.cit., p. 244). Вообще восстания, говорят эти авторы, вспыхивали по маловажным поводам: где-нибудь происходил спор с поме­щиком или церковным причтом о каком-нибудь луге или ключе, и дело вело к восстанию; в одном замке, пользовавшемся правом высшего и низшего суда, несколько крестьян было повешено за самые мелкие гра­бежи. В брошюрах того времени, которыми пользовались Бюше и Ру, рассказывается также, что парламент города Дуэ казнил 12 главарей крестьянских сборищ; лионский комитет избирателей (из буржуазии) отправил против крестьян подвижную колонну добровольцев из своей национальной гвардии. В одной из брошюр говорится, что 'то маленькое войско в одном сражении «убило 80 человек так называемых разбой­ников и 60 — увело в плен». Военный судья Дофине, сопровождаемый отрядом буржуазной милиции, ездил по деревням и предавал крестьян казни (Buchez В.-J., Roux P.-C. Op. cit., v. 2, р. 245).
Эти несколько примеров, к которым нетрудно было бы приба­вить еще много других, показывают, что там, где крестьянское вос­стание становилось наиболее серьезным, буржуазия пыталась за­давить его; и, несомненно, она сильно способствовала бы усмирению крестьян, если бы вести из Парижа, полученные после ночи 4 августа, не придали движению новой силы.
Крестьянские бунты стали затихать, по-видимому, только в сентябре и октябре, может быть благодаря наступлению полевых работ; но в январе 1790 г., по сведениям, которые дает нам док­лад Феодального комитета, они снова начались, вероятно вследст­вие требования с крестьян разных платежей. Крестьяне не хотели подчиняться различию, установленному Собранием, между пра­вами, связанными с землей и личными (крепостными) повинно­стями; они отказывались платить как те, так и другие.
Мы, впрочем, еще вернемся к этим важным событиям в одной из следующих глав.
XVIII
ФЕОДАЛЬНЫЕ ПРАВА ОСТАЮТСЯ
Когда Национальное собрание вновь собралось 5 августа и стало придавать форму законных постановлений происшедшему накануне отречению привилегированных сословий от своих прав, в нем сразу сказался его «собственнический» дух. Оно стало от­стаивать все денежные права, связанные с теми самыми феодаль­ными правами, от которых оно отказалось за несколько часов пе­ред тем.
Во Франции еще существовали тогда под названием права мерт­вой руки, баналитетов и т. д. различные остатки прежнего крепо­стного права. Во Франш-Конте, в Ниверне, в Бургундии были еще крестьяне, подчиненные так называемому «праву мертвой руки». Они были крепостными в полном смысле слова, т. е. не могли про­давать своей земли или передавать ее по наследству иначе как де­тям, живущим с ними; они оставались, таким образом, сами и их потомки прикрепленными к земле. Сколько их было — в точности неизвестно, но предполагают, что цифра в 300 тыс., которую при­водит Бонсерф, наиболее вероятна*.
* Sagnac Ph. La legislation civile de la Revolution francaise 1789—1804. Paris, 1898, p. 59, 60.
Рядом с этими крестьянами, подчиненными «праву мертвой руки», существовало еще много свободных крестьян и даже горо­жан, на которых тем не менее продолжали лежать разного рода личные повинности по отношению к их бывшим помещикам или по отношению к бывшим владельцам земель, купленных ими или снимаемых в аренду**.
** Сущность крепостной зависимости состоит в прикреплении к земле. Всюду, где крепостное право существовало в продолжение нескольких веков, поме­щики получили также от государства известные права над личностью крепостного, вследствие чего крепостное состояние представляло собой (например, в России с конца XVIII в.) положение, приближавшееся к рабству, вот почему в разговоре часто смешивают крепостную зависи­мость с рабством.
Привилегированным сословиям — дворянам и духовенству при­надлежало тогда, вообще говоря, около половины всех земель в каждой деревне; кроме того, они взимали разные феодальные платежи с земель, принадлежавших крестьянам. Исследователи, занимавшиеся этим вопросом, говорят, что уже в то время мелкие собственники были во Франции очень многочисленны; но, прибав­ляет Саньяк, лишь немногие «владели землей в полную собствен­ность и не обязаны были платить хотя бы чинша или какой-ни­будь другой подати в качестве признания помещичьего права владения». Почти со всех земель платилось что-нибудь деньгами или частью урожая какому-нибудь владельцу.
Повинности этого рода были очень разнообразны; но их можно разделить на пять разрядов: 1) повинности личные и часто удиви­тельные — остатки личного крепостного права; в некоторых местах, например, крестьяне обязаны были ночью колотить палками по воде в пруду, чтобы лягушки не мешали барину спать; 2) повин­ности денежные и всевозможные повинности и барщины натурой и трудом в уплату за действительный или предполагаемый наем земли; в число этих повинностей входили «право мертвой руки» и земельная барщина, т. е. corveereelle*, чинш, champart, земель­ная рента и подати при продажах и наследовании (lodsetventes); 3) различные платежи, вытекающие из принадлежащих помещику разных монополий, т. е. сборы с внешних и внутренних таможен, плата за пользование амбаром или весами помещика, его мельни­цей, прессом для выжимания виноградного сока, сельской печью, в которой крестьяне поочередно пекли хлеб, и т. п.; 4) судебные пошлины, взимавшиеся помещиком там, где ему принадлежало право суда: штрафы, пошлины и т. д., и наконец, 5) исключитель­ное право помещика охотиться на своих собственных и на крестьян­ских землях, а также право держать голубятни и парки для кро­ликов, что составляло почетную привилегию, ценившуюся очень высоко, но очень тяжело ложилось на крестьян и фермеров, поля и посевы которых истреблялись голубями и кроликами.
* Reel противополагается здесь personnel и означает обязательство, связан­ное с вещью, т. е. с владением землей.
Все эти права были в высшей степени стеснительны и обходи­лись крестьянам очень дорого даже тогда, когда они приносили помещику мало дохода или даже никакого. Бонсерф в своем за­мечательном труде* указывает на тот факт, что начиная с 1776г. помещики, почти все обедневшие, а главным образом их управляю­щие начали сильно прижимать арендаторов и крестьян, чтобы получать с них по возможности больше доходов. В 1786 г. был даже произведен во многих местах пересмотр «земельных росписей» (ус­тавных грамот) с целью повышения феодальных платежей.
* Boncerf P.–F. Les inconvenients des droix feodaux. Londres, 1776, p. 52
И вот теперь Собрание, провозгласив отмену всех пережит­ков феодального строя, когда ему пришлось выразить все эти от­казы от привилегий в форме определенных законов, отступило и стало на сторону владельцев.
Казалось бы, например, что раз помещики сами отказались от «права мертвой руки», то о нем больше не может быть и речи и остается только придать этому отказу форму закона. Но даже и по этому вопросу начались прения. Пытались установить различие между личной зависимостью (mainmortepersonnelle), которая должна быть уничтожена без вознаграждения, и mainmortereelle, которая связана с землей и передается от одного владельца другому при аренде или покупке земли, а потому подлежит выкупу. И если Со­брание, наконец, решило отменить без выкупа все права и обязан­ности, как феодальные, так и чиншевые, «связанные с вещным или личным "правом мертвой руки" и с личной зависимостью», то оно устроило так, что и здесь, даже в этом вопросе, осталось неко­торое сомнение во всех тех случаях, когда «право мертвой руки» трудно было отделить от феодальных прав вообще.
Тот же шаг назад был сделан Собранием в вопросе о церков­ной десятине, платимой духовенству. Десятина доходила, как из­вестно, очень часто до пятой части или даже до четверти всего урожая; притом духовенство требовало даже свою долю сена, со­бранных орехов и т. п. Эта подать ложилась на крестьян очень тяжело, особенно на бедняков. Поэтому 4 августа духовенство от­казалось от всех форм десятины натурой с условием, однако, что эти платежи будут выкуплены плательщиками. Но так как при этом не указывались ни условия выкупа, ни процедура, посредст­вом которой выкуп будет происходить, то отказ сводился к про­стому пожеланию. Духовенство соглашалось на выкуп; оно позво­ляло крестьянам, если они захотят и смогут, выкупать десятину, устанавливая ее стоимость по соглашению с владельцами. Но когда 6 августа захотели формулировать относящийся к десятине закон, то Собрание встретилось с крупным затруднением.
В продолжение ряда веков отдельные духовные лица прода­вали свои права на взимание десятины частным людям; такие де­сятины назывались светскими, или закрепленными (infeodees), и по отношению к ним Собрание сочло выкуп совершенно необходи­мым ради охраны права собственности последнего покупателя. Мало того, десятины, платимые крестьянами самому духовенству, оказались, в речах некоторых ораторов Собрания, как бы налогом, который нация платит для содержания своего духовенства; и мало-помалу по мере обсуждения этого предмета в Собрании взяло верх мнение тех, кто говорил, что о выкупе десятины может быть речь только в том случае, если нация возьмет на себя обязанность пла­тить духовенству правильное жалованье. Эти прения продолжались целых пять дней, до 11-го числа, когда несколько священников, а за ними и архиепископы заявили, что они приносят десятину в жертву отечеству, а в остальном полагаются на справедливость и щедрость нации.
Таким образом было решено, что все виды десятины, плати­мые духовенству, будут отменены; но до тех пор, пока не будут найдены иные средства на покрытие жалованья духовенству, де­сятина должна платиться по-прежнему. Что же касается до закреп­ленной десятины, то она должна будет выплачиваться до тех пор, пока не будет выкуплена!
Можно себе представить, какое разочарование и какие волне­ния вызвало такое постановление среди крестьян. Десятина отме­нялась в теории, но на деле должна была взиматься по-прежнему. «До каких пор?» — спрашивали крестьяне. — «Пока государство не найдет средств платить духовенству как-нибудь иначе!». А так как финансовое положение государства ухудшалось, то крестьяне вполне справедливо начали сомневаться в том, что десятина будет когда-либо уничтожена. Безработица и революционные бури неиз­бежно затруднили поступление налогов; а в то же время расходы на новые судебные учреждения и на новую администрацию неиз­бежно возрастали. Демократические реформы всегда обходятся очень дорого и только мало-помалу народу, в среде которого про­исходит революция, удается восстановить равновесие бюджета и покрывать вызванные революцией издержки. Пока крестьяне, стало быть, должны были платить по-прежнему десятину, и до самого 1791 г. десятину продолжали взыскивать с них очень строго. А так как они больше платить не хотели, то Собрание из­давало против недоимщиков закон за законом со всевозможными карательными мерами.
То же самое нужно сказать и о праве охоты. В ночь 4 августа дворяне отказались от этого права. Но когда пришлось точно вы­разить в законе, что значил их отказ, то оказалось, что он должен был означать только то, что право охоты предоставляется всем и каждому. Между тем Собрание отступило перед таким решением и ограничилось тем, что распространило право охоты «на своих землях» на всех собственников, или владельцев недвижимых имуществ. Но даже и здесь, в окончательной редакции закона были оставлены неясности. Собрание отменило исключительное право охоты и право держать открытые парки для кроликов и заявило, что «всякий собственник имеет право истреблять сам или поручать другим истреблять дичь, исключительно на своих наследственных землях (heritages)». Распространилось ли это разрешение на арен­даторов или нет, оставалось под сомнением. Впрочем, крестьяне не стали ждать разрешения начальства и не стали обращаться к судам за разрешением сомнений. Они истолковали постановления 4 августа в свою пользу и тотчас же после 4 августа принялись истреблять помещичью дичь. В течение долгих годов они видели, как голуби и кролики уничтожали их посевы, и теперь, не дожи­даясь ничьего разрешения, они сами стали истреблять разори­телей.
Наконец, в самом важном вопросе — в вопросе о феодальных правах, волновавшем больше 20 млн. французов, Собрание, когда ему пришлось облечь в законную форму разные отказы, заявлен­ные в ночь 4 августа, ограничилось простым провозглашением в принципе уничтожения феодальных прав.
«Национальное собрание совершенно уничтожает феодальный строй», — гласил первый пункт его постановления 5 августа. Но дальнейшие пункты постановлений, сделанных от 6 до 11 августа, объясняют, что совершенно исчезает только личная зависимость как унизительная для достоинства человека. Все же остальные по­винности, каковы бы ни были их происхождение и природа, остаются. Они могут быть выкуплены со временем, но в августов­ских постановлениях ничто не указывает, когда и на каких усло­виях сможет произойти выкуп. Не назначается никакого срока для выкупа и не дается никаких указаний относительно процедуры, по­средством которой выкуп мажет быть совершен. Нет ничего, ровно ничего, кроме принципа, кроме высказанного желания. А пока крестьяне должны платить все по-прежнему.
В этих постановлениях 5—11 августа 1789 г. было даже нечто худшее. Они открывали путь одной мере, которая могла сделать выкуп совершенно немыслимым, и такую меру Собрание действи­тельно провело семь месяцев спустя. В феврале 1790 г. оно обя­зало крестьян выкупить разом все феодальные платежи, падавшие на покупщика или арендатора земли, и тем сделало выкуп совер­шенно недоступным для них. Саньяк в своем интересном труде* замечает, что Деменье предлагал такого рода меру еще 6 и 7 ав­густа. И вот, как мы увидим ниже, Собрание издало в феврале 1790 г. закон, по которому стало невозможным выкупать повин­ности, связанные с владением землей, не выкупая вместе с тем и повинностей личных, т. е. крепостного происхождения, хотя эти последние были уже уничтожены декретом 5 августа 1789 г.
* Sagnac Ph. La legislation civile de la Revolution francaise, p. 90.
Увлеченные энтузиазмом, с каким была встречена в Париже и во всей Франции весть о заседании 4 августа, историки не оста­навливаются достаточно на тех ограничениях первого параграфа своего постановления, которые Собрание внесло в последующих заседаниях, от 5 до 11 августа. Даже Луи Блан, приводящий в главе «Отношения революции к собственности»* все необходимые данные для того, чтобы судить о содержании августовских постановлений, по-видимому, колеблется, словно он боится разру­шить красивую легенду. Он только вскользь упоминает об этих ограничениях и даже старается оправдать их, говоря, что «логика фактов осуществляется в истории далеко не так быстро, как ло­гика идей в голове мыслителя». Но эта неясность, эти сомнения, эти колебания, которыми Собрание ответило крестьянам на их тре­бование ясных и точных мер для уничтожения старых злоупот­реблений, сделались источником жестокой борьбы в течение четырех последующих лет. Только четыре года спустя, после исключения жирондистов из Конвента в июне 1793 г., удалось поставить во всей целости вопрос о феодальных правах и разрешить его в духе 1-го пункта постановления 4 августа**.
* Blanc L. Histoire de la Revolution francaise, v, 1—3, Paris, 1869, v. 2, ch. 1.
** БюшеиРу(Buchez В.-J., Roux P.-C. Histoire parlementaire de la Revolu­tion francaise, v. 1—40, Paris, 1834—1838, v. 2, р. 243) видятвзаявлениях 4 августалишьнеобходимуюуступку, вытекавшуюнеизбежноизпренийоДекларацииправчеловека. Большинство было заранее согласно с этой Декларацией, а ее принятие влекло за собой уничтожение приви­легий. Интересно, как сообщила о ночи 4 августа MadameElisabeth — сестра короля своей приятельнице, госпоже deMombelles: «С энтузиазмом, достойным французского народа, — пишет она, — дворянство отказалось от всех феодальных прав и от прав охоты. Туда же войдет, я думаю, и рыбная ловля. Духовенство точно так же отказалось от десятины, треб и возмож­ности иметь несколько бенефиций одновременно. Надеюсь, что это прекратит поджоги замков. Их сожжено 70» (см.: FeuilletdeConchesF, S.Louis XVI, Marie-AntoinetteetmadameElisabeth. Lettresetdocumentsineditsv 1—6 Paris. 1864—1873, v. 1, р. 238).
Теперь, сто лет спустя, жаловаться на поведение Националь­ного собрания не приходится. В сущности оно сделало все, чего только можно было ожидать от собрания собственников и буржуа, может быть, оно сделало даже больше. Оно провозгласило прин­цип громадной важности и тем как бы призывало народ идти дальше. Но иметь в виду сделанные им ограничения необходимо, потому что, если мы примем в точном смысле первый пункт декрета 4 августа, в котором говорится о полном упразднении феодального строя, мы рискуем не понять ни истории последующих четырех го­дов революции, ни той жестокой борьбы между революционерами, которая произошла в Конвенте в 1793 г.
Постановления Собрания встретили страшное сопротивление. Если, с одной стороны, они нисколько не удовлетворили крестьян и послужили сигналом к новому взрыву крестьянского восстания, то, с другой стороны, дворянство, высшее духовенство и король увидели в них попытку ограбить привилегированные сословия. С этого момента началась против революции подпольная, неустан­ная и все более и более ревностная агитация. Собрание думало, что охраняет права земельной собственности, и в обыкновенное время подобный закон мог бы даже достигнуть этой цели. Но все те, кто был тогда на местах, понимали, что ночь 4 августа нанесла реши­тельный удар всем феодальным правам: что августовскими поста­новлениями, хотя они и требовали выкупа, все-таки на деле унич­тожались феодальные права. Весь общий смысл этих постановле­ний, в том числе уничтожение десятины, права охоты и других привилегий, показывал народу, что его права выше исторических прав собственности. В августовских постановлениях заключалось осуждение во имя справедливости всех унаследованных привилегий феодализма. Теперь уже ничто не могло дать этим правам их прежнюю неприкосновенность в глазах крестьян.
Крестьяне поняли, что феодальные права осуждены и вовсе не стали выкупать их; они просто перестали платить. Но Собра­ние, у которого не хватило смелости ни совершенно отменить фео­дальные права, ни установить возможный для крестьян способ вы­купа, создало этим то неопределенное положение, которое должно было вскоре породить гражданскую войну во всей Франции. С од­ной стороны, крестьяне увидели, что им ничего не следует выкупать, ничего платить, что нужно продолжать революцию, чтобы до­биться уничтожения феодальных прав без выкупа. А с другой сто­роны, богатые люди поняли, что в августовских постановлениях еще нет ничего определенного, что этими постановлениями еще ни­чего не сделано, кроме принесения в жертву «права мертвой руки» и права охоты, и что, став на сторону контрреволюции и короля как ее представителя, им еще удастся, может быть, сохранить и феодальные права, и земли, когда-то отнятые ими и их предками у деревенских общин.
Король, следуя, вероятно, мнению своих советников, отлично понял, чего ждет от него контрреволюция. Он увидал, что ему предстоит сделаться объединяющим символом защиты феодальных привилегий, и он поспешил написать архиепископу города Арль, что никогда, иначе как под давлением насилия, он не даст своего согласия на августовские постановления. «Принесенная жертва (двух первых сословий государства) прекрасна, — говорит он, — но все, что я могу сделать, это выразить мое уважение перед ней: я никогда не соглашусь лишить мое духовенство и мое дворянство их имуществ. Я не дам своей санкции таким законам, которые ра­зорили бы их».
И он действительно отказывался дать свое согласие на закон­ное обнародование этих постановлений до тех пор, пока народ не привез его как пленника в Париж. И даже тогда, когда он уступил, он сделал все, что мог, вместе со всеми имущими классами: духо­венством, дворянством и буржуазией, — чтобы эти постановления Собрания не вылились в форму законов, чтобы они остались мерт­вой буквой.
Мой друг Джемс Гильом, который был так добр, что прочел всю мою рукопись, написал по вопросу о королевской санкции постановлениям 4 августа следующее весьма ценное примечание, ко­торое я привожу целиком. Вот оно:
«Собрание имело власть учредительную и законодательную и много раз заявляло, что его действия в качестве власти учреди­тельной независимы от власти короля. Королевская санкция тре­бовалась только для законов (постановления Собрания называ­лись декретами до получения санкции и законами — после).
Акты 4 августа были учредительного характера: Собрание формулировало их в виде постановлений (arretes), но ни минуты не думало, что разрешение короля нужно было для того, чтобы привилегированные классы могли отказаться от своих привилегий. Характер этих постановлений — или этого постановления, так как о них упоминают то во множественном, то в единственном числе, — виден из 19-го и последнего параграфа, в котором говорится: «Национальное собрание займется тотчас же после конституции со­ставлением законов, необходимых для развития начал, высказан­ных в настоящем постановлении, которое будет немедленно разос­лано господам депутатам по всем провинциям» и т. д. 11 августа текст постановлений был окончательно принят; вместе с тем Соб­рание дало королю титул восстановителя французской свободы и решило отслужить молебен в дворцовой часовне.
12 августа председатель Собрания (Ле Шапелье) отправился к королю узнать, когда он пожелает принять Собрание для этого молебна; король назначил прием на 13-е, в 12 часов, 13-го все Собрание является во дворец; председатель произносит речь, в ко­торой он нисколько не просит короля санкционировать решение Собрания, а только объясняет королю, что именно сделало Собра­ние и сообщает о данном им королю титуле. Людовик XVI отве­чает, что принимает титул с благодарностью, приветствует Собра­ние и выражает ему свое доверие. Затем в часовне отслужен был молебен.
Что король тайным образом выражал архиепископу Арльскому совсем иные чувства, это неважно: здесь речь идет лишь о том, что он делал публично.
Итак, в первое время король публично не оказал ни малейшего сопротивления постановлениям 4 августа.
Но 12 сентября вследствие происходивших в стране волнений партия патриотов предложила в видах успокоения страны придать постановлениям 4 августа форму торжественной декларации; для этого большинство решило представить эти постановления на санк­цию короля, несмотря на сопротивление контрреволюционеров, ко­торые предпочли бы, чтобы об этих постановлениях больше не было речи.
Уже в понедельник, 14 сентября, патриоты увидали, однако, что слово санкция может вызвать недоразумение. В Собрании речь шла как раз о «задерживающем вето» (vetosuspensif), т. е. о праве задержать принятый Собранием закон, которое хотели предоста­вить королю, и Барнав заметил, что такое вето неприложимо к по­становлениям 4 августа. В том же смысле говорил и Мирабо. «Постановления 4 августа, — сказал он, — составлены учредитель­ной властью; поэтому они не подлежат санкции. Постановления 4 августа — не законы, а принципы и основные конституционные положения. И когда мы обратились к королю за санкцией для ак­тов 4 августа, вы собственно обратились к нему за обнародова­нием (promulgation) их». Тогда Ле Шапелье предложил заменить по отношению к этим постановлениям слово санкция словом обна­родование и прибавил: «Я считаю, что постановления, которым Его величество выразил свое бесспорное одобрение как в письме, переданном им мне, когда я имел честь говорить от имени собра­ния (в качестве представителя), так и служением благодарствен­ного молебна в королевской часовне, не нуждаются в санкции короля».
Тогда внесено было предложение, чтобы Собрание от­ложило обсуждение стоящего на очереди вопроса (о вето) до того времени, когда произойдет обнародование королем постановлений 4 августа. Общий шум. Заседание закрывается; никакого решения не принято.
15-го — новые прения без результата; 16-го и 17-го говорят совсем о другом: о порядке престолонаследия.
Наконец, 18-го получается ответ от короля. Он выражает свое одобрение общему духу постановлений 4 августа, но замечает, что по отношению к некоторым из них он может выразить свое согла­сие лишь условно; затем он заканчивает следующими словами: «Итак, я одобряю большую часть этих пунктов и санкционирую их, когда они будут составлены в виде законов». Этот ответ, затя­гивавший дело, вызвал большое неудовольствие; депутаты повто­ряли, что от короля требуется только простое обнародование по­становлений и что он не может отказать в этом. Было решено, что председатель отправится к королю и будет умолять его не­медленно дать распоряжение об обнародовании. Ввиду угрожаю­щего тона речей ораторов в Собрании Людовик XVI понял, что нужно уступить; но и тут он стал придираться к словам: 20 сен­тября, вечером, он передал председателю (Клермон-Тонеру) ответ, в котором говорилось: «Вы просили меня санкционировать поста­новления 4 августа... Я вам сообщил замечания, которые я мог сделать по поводу их... Теперь вы просите об обнародовании тех же самых постановлений; обнародованию подлежат законы... Но я уже сказал вам, что одобряю общий дух этих постановлений... Я издам распоряжение об их опубликовании по всему государ­ству... Я не сомневаюсь, что смогу дать свою санкцию всем тем законам, которые вы издадите относительно разных предметов, указанных в этих постановлениях».
Таким образом, если в постановлениях 4 августа выражены только одни принципы и теоретические взгляды, если мы напрасно стали бы искать в них конкретных мер и прочего, то это потому, что таков и должен был быть характер этих постановлений, ясно определенный Собранием в 19-м пункте. 4 августа было провозгла­шено в принципе уничтожение феодального строя; затем было ска­зано, что Собрание издаст законы для проведения этого принципа в жизнь и что это будет тогда, когда будет закончена конституция.
Можно, если угодно, критиковать такой метод работы, избран­ный Собранием; но нужно заметить, что оно никого не обманывало и не изменяло своему слову тем, что не издавало законов сейчас же, раз оно обещало издать их лишь после конституции. А когда в сентябре 1791 г. конституция была закончена, Учредительному собранию пришлось удалиться и уступить место Законодательному собранию».
Это примечание Джемса Гильома проливает новый свет на так­тику Учредительного собрания. Когда война крестьян против помещичьих замков поставила на очередь вопрос о феодальных правах, перед Собранием было два выхода. Оно могло заняться вы­работкой законопроектов о феодальных правах, обсуждение кото­рых заняло бы целые месяцы или, вернее, годы и ввиду разногла­сий в среде самих представителей не привело бы ни к чему, кроме раскола в Собрании, который привел бы к его роспуску королем (В эту ошибку впала русская Дума 1905 г. при обсуждении зе­мельного вопроса). Или же оно могло ограничиться провозгла­шением нескольких основных начал, которые должны были послу­жить впоследствии основанием для составления законов. Собрание избрало второй путь. Оно поспешило составить в несколько засе­даний ряд конституционных постановлений, которые королю в конце концов пришлось опубликовать. В деревнях же эти прин­ципиальные постановления Собрания послужили приглашением к отмене феодальных прав революционным путем и настолько рас­шатали весь феодальный строй, что четыре года спустя Конвент уже мог провести закон о полной отмене феодальных прав, без вся­кого выкупа. Сознательно или нет был избран этот второй путь, во всяком случае он оказался целесообразнее первого.
XIX
ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА
Через несколько дней после взятия Бастилии Конституцион­ный комитет Национального Собрания поставил на обсуждение Декларацию прав человека и гражданина. Мысль о таком торже­ственном заявлении (декларации), внушенная знаменитой Декла­рацией независимости Соединенных Штатов, была очень удачна. Так как во Франции происходила революция, и в отношениях раз­личных общественных слоев должны были в силу этого произойти глубокие изменения, то следовало, прежде чем эти изменения най­дут себе выражение в пунктах какой бы то ни было конституции, установить их общие начала. Народ мог видеть, таким образом, как понимает революцию революционное меньшинство и во имя каких новых начал оно призывает к борьбе.
Такая декларация не была бы простым набором красивых слов. Она должна была выразить общий взгляд на то будущее, которое революция стремится завоевать, и этот взгляд, высказанный в форме заявления прав, сделанного целым народом, должен был получить значение торжественной народной клятвы. Выраженные в немногих словах начала, которые предполагалось провести в жизнь, должны были вдохнуть бодрость во французский народ и показать всему миру, куда он идет. Миром управляют идеи гораздо больше, чем это думают, а великие идеи, выраженные в решительной форме, всегда имели влияние на умы. Молодые североамериканские республики издали подобную декларацию, ко­гда свергли английское иго, и с тех пор Декларация независимо­сти Соединенных Штатов сделалась хартией, почти что десятью заповедями молодой североамериканской нации*.
* «Когда течение человеческих событий, — говорилось в Декларации незави­симости Соединенных Штатов, — ставит какой-нибудь народ в необходи­мость порвать политические узы, соединявшие его с другим народом, и занять в ряду земных держав то отдельное и равноправное место, на ко­торое дают ему право законы божеские и природы, то уважение к мнению человечества требует от этого народа, чтобы он изложил миру побуждения, вынуждающие его к такому отделению.
Мы считаем следующие истины бесспорными и очевидными сами по себе: что все люди созданы равными; что они получили от создателя неко­торые неотчуждаемые права; что среди этих прав следует поставить на первое место жизнь, свободу и искание счастья; что для обеспечения себе возможности пользоваться этими правами люди создали в своей среде пра­вительства, справедливая власть которых основывается на согласии управ­ляемых: что всякий раз, когда какая-нибудь форма правления оказывается гибельной для тех целей, ради которых она была создана, народ имеет право изменить или упразднить ее и создать новое управление, обосновав его на таких началах и придав власти такую форму, которые он найдет наиболее обеспечивающими безопасность и счастье». (Декларация, принятая в Филадельфии 4 июля 1776 г.). Эта декларация, правда, не отвечала ком­мунистическим стремлениям, высказанным тогда же многими группами граждан Северной Америки; но она точно выражала их взгляд на ту поли­тическую форму, которую они хотели создать, и помогла вдохнуть в аме­риканских революционеров гордый, независимый дух.
Вот почему, как только Собрание избрало (9 июля) комитет для подготовительной работы по выработке конституции, возникла мысль о составлении Декларации прав человека, и сейчас же по­сле 14 июля представители принялись за дело. Декларация неза­висимости Соединенных Штатов, сделавшаяся знаменитой с 1776г. как лозунг демократии, как выражение ее стремлений, была при­нята за образец*. К несчастью, у этой декларации были заимст­вованы и ее недостатки. Следуя примеру основателей американской конституции, собравшихся на конгресс в Филадельфии, француз­ское Национальное собрание тоже исключило из своего заявле­ния все, что касалось экономических отношений между гражданами, и ограничилось провозглашением равенства всех перед законом, конституционных свобод личности и права нации выбирать себе желательное ей правительство. Что же касается собственности, то Декларация поспешила заявить о ее «ненарушимом и священном» характере и прибавила, что «никто не может быть лишен собствен­ности иначе, как в том случае, если того потребует законом при­знанная общественная необходимость, и при условии справедливого предварительного вознаграждения». Это было прямым отрицанием права крестьян на землю и на революционную отмену даже повин­ностей крепостного происхождения.
* Об этом, как видно из работы Джемса Гильома (Guillaume J. La Decla­ration des droits de 1'homme et du citoyen. Paris, 1900, с. 9), был упомянуто самим председателем Конституционного комитета. Чтобы убедиться в этом, достаточно, впрочем, сравнить тексты, французских проектов и американ­ских деклараций, приведенные в книге Гильома.
Буржуазия таким образом провозглашала свою либеральную программу: юридическое равенство перед законом и правительство, подчиненное народу, существующее только по его воле. И как все так называемые «программы-минимум» (перечисления наименьших требований), она оказалась программой-максимум, т. е. наиболь­ших требований. Она означала, что, по мнению Собрания, дальше этого народу идти не следует, что он не должен касаться прав соб­ственности, хотя они и установлены были крепостным строем и королевским деспотизмом, которые подлежали уничтожению.
Очень вероятно, что во время прений при составлении Декла­рации прав человека были высказаны и идеи социального харак­тера, идеи равенства. Но они, очевидно, были отвергнуты. Мы не находим по крайней мере никаких следов их в Декларации 1789 г.* Даже мысль Сиейеса, что «если люди не равны в средствах, т. е. по богатству, по уму, по силе и т. д., то из этого не сле­дует, что они не равны в правах»**, — даже эта скромная мысль не нашла себе выражения в Декларации, выработанной Собранием. Вместо этих слов Сиейеса мы находим следующую формулировку первого пункта Декларации: «Люди родятся и остаются свобод­ными и равными в правах. Социальные различия не могут быть основаны ни на чем ином, кроме общей пользы». Это предполагает существование социальных различий, установленных законом ради общей пользы, и посредством этого неправильного предположения открывается доступ всем видам неравенства.
* В Америке, в некоторых штатах, народ потребовал провозглашения об­щего права нации на всю землю; но эта идея, предосудительная с бур­жуазной точки зрения, не была введена в Декларацию независимости/
* Пункт 16-й проекта Сиейеса. См.: GuillaumeJ. Ор. cit., p. 30.
Когда мы перечитываем теперь Декларацию прав человека и гражданина, составленную в 1789 г., мы естественно задаем себе вопрос: имела ли вообще эта Декларация то влияние на умы, ка­кое ей приписывают историки? Нет сомнения, что некоторые пун­кты Декларации оказали такое влияние. Так, пункт 1-й провоз­глашал равенство в правах всех людей; в пункте 6-м говорилось, что закон должен быть «одинаков для всех» и что «все граждане имеют право участвовать, лично или через своих представителей, в его создании»; пункт 10-й гласил, что «никто не должен быть преследуем за убеждения, даже религиозные, лишь бы проявление их не нарушало установленного законом общественного порядка», и, наконец, пункт 12-й заявлял, что общественная власть «учреж­дена на пользу всем, а не для личной пользы тех, кому она пору­чена». Нет никакого сомнения, что эти заявления в обществе, где еще существовали различные формы феодальной зависимости и где королевская фамилия смотрела на Францию как на свою вот­чину, должны были произвести целую революцию в умах.
Но также несомненно и то, что Декларация 1789 г. никогда не имела бы того влияния, какое она приобрела впоследствии, в течение всего XIX в., если бы революция остановилась на этом заявлении буржуазного либерализма. К счастью, революция по­шла дальше. И когда два года спустя, в сентябре 1791 г., Нацио­нальное собрание выработало текст конституции, оно присоединило к первой Декларации прав человека род Вступления в конститу­цию, заключавшего уже следующие слова: «Национальное собра­ние... безвозвратно отменяет учреждения, оскорблявшие свободу и равенство в правах». И дальше: «Не существует больше ни дво­рянства, ни пэрства*, ни наследственных отличий, ни сословных отличий, ни феодального строя, ни вотчинного суда, никаких ти­тулов, наций и преимуществ, из них вытекавших: никаких рыцар­ских орденов, никаких корпораций или орденов, для которых тре­бовались бы доказательства дворянского происхождения и которые предполагали бы те или другие прирожденные различия; ни­какого другого высшего положения, кроме положения чиновников при исполнении их обязанностей. Не существует больше ни цехов, ни старшин, ни корпораций в профессиях и искусствах или ремеслах (в этом последнем сказывается уже буржуазный идеал всемогущего государства). Закон не признает больше ни религи­озных обетов, ни других обязательств, противных естественным правам и Конституции!»
* Пэры были нечто вроде русских бояр XVI в., род младших родственни­ков короля.
Если мы вспомним, что этот вызов был брошен Европе, еще всецело погруженной в тьму всемогущей монархической власти и феодальных привилегий, мы поймем, почему Декларация прав че­ловека, которую вообще не отделяли от Вступления в Конститу­цию, увлекала народы во время войны республики, а впоследствии, в течение всего XIX в., служила лозунгом прогрессивного движе­ния во всех европейских странах. Но не нужно забывать одного: в этом Вступлении вовсе не выражаются желания всего Собрания, ни даже желания вообще буржуазии 1789 г. Признать права на­рода и порвать с феодализмом заставила буржуазию продолжаю­щаяся народная революция, и мы скоро увидим, ценой каких жертв были достигнуты эти уступки.
XX
ДНИ 5 И 6 ОКТЯБРЯ 1789 г.
В глазах короля и двора Декларация прав человека и гражда­нина являлась наглым нарушением всех божеских и человеческих законов. Король решительно отказался утвердить ее. Правда, Де­кларация, подобно постановлениям 5—11 августа, представляла со­бой не что иное, как провозглашение известных основных начал: она имела, как тогда выражались, «учредительный характер» и, как таковая, не нуждалась в утверждении королем. Ему предсто­яло только обнародовать ее.
Но и от этого он отказывался под разными предлогами. Так, 5 октября он написал Собранию, что прежде чем санкционировать Декларацию, он хочет знать, как будут прилагаться высказанные в ней начала*.
* «Я не буду объясняться по поводу Декларации прав человека: в ней есть очень хорошие правила для руководства в наших работах. Но в ней выра­жены и такие начала, которые могут вызвать различные объяснения и даже толкования, правильная оценка которых будет возможна только тогда, когда истинный смысл их будет установлен законами, основой для которых дослужит Декларация». Подписано: «Людовик».
Мы видели, что он ответил подобным же отказом и на поста­новления 5—11 августа об уничтожении феодальных прав, и мы легко можем себе представить, каким оружием послужили эти два отказа в руках Национального собрания. «Как? — говорилось в на­роде. — Собрание отменяет феодальный строи, личную зависимость и оскорбительные права помещиков; оно провозглашает, с другой стороны, равенство всех перед законом; а король, и в особенности принцы, королева, двор, полиньяки, ламбали и все остальные про­тивятся этому! Если бы еще дело шло только о запрещении ка­ких-нибудь речей, проникнутых идеями равенства! Но нет: все Соб­рание, в том числе дворяне и епископы, согласилось на том, чтобы издать закон в пользу народа и отказаться от своих привилегий (для народа, не вникающего в смысл юридических терминов, «по­становления» 5—11 августа были настоящими законами); и вдруг какая-то сила не позволяет провести в жизнь эти законы! Король, пожалуй, еще согласился бы принять их: братался же он с Пари­жем после 14 июля; но двор, принцы, королева не хотят, чтобы Собрание устроило счастье народа».
В начавшейся таким образом грозной борьбе между королев­ской властью и буржуазией последней удалось, благодаря ловкой политике и уменью разбираться в законодательной деятельности, привлечь народ на свою сторону. Теперь народ горячо ненавидел принцев, королеву, высшую аристократию и горячо защищал Со­брание, за трудами которого он начал следить с интересом.
Вместе с тем народ и сам оказывал давление на Собрание в де­мократическом направлении.
Так, например. Собрание, может быть, согласилось бы на си­стему двух палат на английский манер. Такая система предлага­лась некоторой частью буржуазии; но народ не хотел и слышать о ней. Он чутьем понимал то, что впоследствии очень ясно стали доказывать ученые-юристы: что во время революции вторая па­лата немыслима; что она может существовать только тогда, когда революция уже истощила свои силы и началась реакция.
Точно так же народ с гораздо большим жаром, чем его пред­ставители в Собрании, высказывался против королевского права отвергать принятые Собранием законы, т. е. против права вето. Он и здесь отлично понял сущность дела. Действительно, если в обыкновенное время вопрос о том, может или не может король воспрепятствовать решению парламента, не имеет особенно большого значения (так как маловероятно, чтобы парламент и король ока­зались в непримиримом разногласии), то в революционный период дело обстоит иначе; не потому, чтобы королевская власть станови­лась с течением времени менее склонной к враждебным действиям против народных прав, а потому, что в обыденное время парламент — орган привилегированных классов не принимает таких решений против существующих привилегий, которые королю приходилось бы останавливать своим вмешательством. В революционное же время решения парламента, принимаемые под давлением народного настроения, улицы, часто будут клониться именно к уничтожению ста­рых привилегий, а потому неизбежно встретят сопротивление со стороны короля. И тогда, если ему будет предоставлено право вето и если он почувствует некоторую силу на своей стороне, он непре­менно воспользуется этим правом. Так оно и случилось с августов­скими постановлениями и с Декларацией прав.
В Собрании была, однако, многочисленная партия, стоявшая за абсолютное вето короля, т. е. желавшая предоставить королю воз­можность помешать законным путем всякой серьезной перемене; так что после долгих прений Собрание пришло, наконец, к компро­миссу. Оно отказало в абсолютном вето (т. е. в праве навсегда от­вергнуть закон, проведенный Собранием), но приняло вето задер­живающее (vetosupsensif), дававшее королю возможность, не от­меняя того или другого закона, задерживать на некоторое время его проведение в жизнь.
Теперь, 100 лет спустя, историки неизбежно склонны идеали­зировать Собрание и представлять его себе вполне готовым бороться за революцию. Но так как истина для нас дороже краси­вого предания, легенды, то приходится отказаться от такого пред­ставления. На деле, даже в лице самых передовых своих предста­вителей, Собрание далеко не было на высоте требований того вре­мени. Оно чувствовало свое бессилие. Самый состав его был далеко не однороден, так как в нем было больше 300, а по другим исчислениям до 400 депутатов, т. е. больше трети общего числа, готовых вполне примириться с королевской властью. Помимо этого, не говоря уже о тех, кто прямо состоял на жалованье у двора, а были и такие, сколько в нем было депутатов, боявшихся рево­люции гораздо больше, чем королевского произвола! Но время было тогда революционное, и помимо прямого давления народа и страха перед его гневом кругом царило то особое умственное на­строение, которое покоряет робких и заставляет осторожных идти за более смелыми. Кроме того, и это было главное, народ по-прежнему держался угрожающе, а воспоминание о де Лонэ, Фуллоне и Бертье было еще свежо в памяти. В предместьях Парижа даже поговаривали о том, чтобы убить членов Собрания, подозре­ваемых в сношениях с двором.
Между тем в Париже по-прежнему свирепствовала страшная нужда. Был сентябрь: жатва уже была кончена, но хлеба все-таки не хватало. У дверей булочных целые вереницы людей ждали с раннего утра своей очереди и часто после долгих часов ожидания люди уходили без хлеба. Муки не хватало. Несмотря на закупку зерна за границей, организованную правительством, несмотря на премии, выдаваемые за ввоз зерна в Париж, хлеба все-таки недо­ставало как в столице, так и в соседних с ней больших и малых городах. Все меры, принимавшиеся для продовольствия населения, оказывались недостаточными, да и тому немногому, что делалось, мешали разного рода мошенничества. Весь старый строй, все госу­дарственное сосредоточение власти, понемногу создававшееся с XVI в., проявили себя в этом вопросе о хлебе. На верхах утон­ченная роскошь достигала крайних пределов, а внизу народная масса, разоряемая всякими поборами, не находила себе пропита­ния на плодородной почве и в прекрасном климате Франции!
Кроме того, против принцев королевского дома и высокопостав­ленных придворных лиц раздавались самые тяжелые обвинения: в народе говорили, что они снова заключили «голодный договор»* и барышничают на высоких ценах на хлеб. Документы, напечатан­ные с тех пор, вполне подтверждают тогдашние слухи. И когда мы теперь знаем, что делали в России великие князья, всякое сомне­ние в этих обвинениях исчезает.
* «Голодным договором» называли договор, заключенный в 1729 г. при Людовике XV скупщиками зерна при участии придворных и членов коро­левской семьи.
К тому же возможное банкротство государства висело как угроза над головами. Государственные долги требовали немедлен­ного взноса процентов; расходы же все росли, и казна была пуста. Прибегать во время революции к тем жестоким мерам, которыми выколачивались подати при старом строе, когда у крестьянина про­давали его последнее имущество за недоимки, теперь уже не реша­лись, боясь бунтов; а с другой стороны, крестьяне в ожидании бо­лее справедливого распределения налогов перестали платить; бо­гатые же, ненавидевшие революцию, не платили ничего из тайного злорадства. Напрасно Неккер, вновь вступивший в министерство 17 июля 1789 г., придумывал всякие средства для предотвращения банкротства: он ничего не находил. И в самом деле, трудно пред­ставить себе, каким образом мог бы он помешать банкротству, не прибегая к принудительному займу у богатых или не завладевая имуществами духовенства. Он так и сделал. И буржуазии, действи­тельно, скоро пришлось согласиться на эти меры, так как, вложивши свои деньги в государственные займы, она вовсе не хотела потерять их при банкротстве государства. Но как могли согласиться на та­кое посягательство на их имущества со стороны государства ко­роль, двор и высшее духовенство?
Странное чувство должно было овладевать умами в августе и сентябре 1789 г. Вот, наконец, исполнились желания стольких лет. Во Франции созвано, наконец, Национальное собрание, и оно об­лечено законодательной властью. Оно охотно поддается демокра­тическим преобразовательным стремлениям, и все-таки оно бес­сильно до смешного. Собрание может издать те или иные законы для предотвращения банкротства; но король, двор, принцы откажутся утвердить их. Точно выходцы с того света, они еще имеют силу задушить представительство французского народа, парализо­вать его волю, протянуть до бесконечности временное положение.
Мало того, эти привидения все время собираются сделать реши­тельный шаг против Собрания. Вокруг короля обсуждаются новые планы его побега. Он уедет в скором времени в Рамбулье или в Орлеан или же станет во главе войск, расположенных к западу от Версаля, и оттуда будет угрожать и Версалю, и Парижу. Или, наконец, он бежит к восточной границе и там будет ждать немец­ких и австрийских войск. Во дворце сталкиваются всевозможные влияния: влияние королевы, влияние герцога Орлеанского, мечтаю­щего завладеть престолом после отъезда короля, влияние «Monsieur», т. е. брата Людовика XVI, который был бы очень рад, если бы и король, и Мария-Антуанета, с которой у него личная вражда, могли бы куда-нибудь исчезнуть.
С сентября двор задумывал побег; обсуждались различные планы, но ни на одном из них не решались остановиться. Нет со­мнения, что Людовик XVI и в особенности королева мечтали по­вторить, но с большим успехом, историю английского короля Карла I и вступить, как он сделал, в открытую войну с парламентом. История английского короля, по-видимому, не давала им по­коя; утверждают даже, что единственная книга, которую Людо­вик XVI выписал из своей версальской библиотеки в Париж после 6 октября, когда он должен был переселиться в Париж, была исто­рия Карла I. Эта история точно гипнотизировала их; но они чи­тали ее так, как заключенные в тюрьме читают уголовные романы. Они не делали из нее выводов относительно необходимости свое­временных уступок, а думали только: «Вот здесь нужно было со­противляться; здесь нужно было действовать хитростью, а вот тут нужно было проявить решимость!» Не так же ли читает теперь русский царь историю Людовика XVI и Карла I?..* И вот они устраивали всевозможные планы, привести которые в исполнение ни у них, ни у их окружающих не хватало смелости.
* Оставляю эти строки так, как они были написаны в 1909 г.
С другой стороны, революция тоже туманила их взоры: они ви­дели готовившееся поглотить их чудовище и не решались ни подчиниться ему, ни сопротивляться. Париж, все время собиравшийся идти на Версаль, внушал им ужас и парализовал их волю: «А что если в самый решительный момент борьбы войско поддастся? Что если военные начальники изменят королю, как изменили ему уже столько других? Тогда останется только разделить участь Карла I!».
А тем временем они все-таки продолжали обсуждать свои тай­ные планы. Ни король, ни его окружающие, ни вообще привиле­гированные классы не могли понять, что время маленьких уступок и заговоров давно прошло; что теперь уже ничего не остается, как откровенно признать новую, народившуюся силу и стать под ее покровительство, тем более что Собрание с величайшей охотой взяло бы короля под свою защиту. Вместо этого они устраивали заговоры и тем толкали даже самых умеренных членов Собрания к контрзаговорам, т. е. в революционный лагерь. Вот почему Мирабо и другие депутаты, которые охотно бы способствовали уста­новлению очень скромно ограниченной монархии, пошли поневоле вместе с более крайними группами. И вот почему такие умеренные люди, как Дюпор, устроили «конфедерацию клубов», дававшую возможность держать народ постоянно наготове, в чем уже пред­чувствовалась близкая надобность.
Поход 5 октября на Версаль произошел не так внезапно, как обыкновенно рассказывают. Всякое народное движение, даже во время революции, должно быть подготовлено агитаторами из на­рода, и ему всегда предшествует ряд неудавшихся попыток в том же направлении. Так, еще 30 августа маркиз де Сент Юрюж, один из популярных ораторов Пале-Рояля, хотел идти на Версаль во главе полутора тысяч человек, чтобы требовать удаления «не­вежественных, подкупленных и подозрительных депутатов», отстаи­вающих «задерживающее вето короля». А народ в то же время гро­зился сжечь поместья и замки этих депутатов, и их извещали, что с этой целью уже разослано по провинциям две тысячи писем. Сборище маркиза Юрюжа было разогнано, но самый план не был оставлен.
31 августа из Пале-Рояля было отправлено в городскую ратушу пять депутаций (одна из них — под предводительством республи­канца Лустало) с просьбой к парижскому муниципалитету оказать давление на Собрание и помешать принятию королевского вето. Среди членов этих депутаций одни грозили депутатам, другие же упрашивали их. В Версале толпа народа со слезами умоляла Мирабо отказаться от абсолютного вето на том совершенно справед­ливом основании, что если королю будет предоставлено это право, то само Собрание сделается ненужным*.
* Buchez В. ]., Roux Р. С. Histoire parlamentaire de la Revolution francaise, v. 1—40. Paris, 1834—1838. v. 2, p. 368 et suiv.; Bai»l/ /. 5. Memoires..., v. 1-3. Paris, 1821—1822, v. 2, p. 326, 341.
Тогда же, по-видимому, явилась мысль, что гораздо удобнее было бы иметь Собрание и короля у себя под руками, в Париже. С первых чисел сентября на сборищах, происходивших в Пале-Рояле на открытом воздухе, уже говорилось о том, что надо при­везти в Париж короля и дофина (наследника). Ради этого всех истинных граждан приглашали идти походом на Версаль. В «Меркюр де Франс» об этом упоминается уже в номере от 5 сентября*, а Мирабо говорил о походе женщин на Версаль за две недели до самого события.
* Mercure de France, 1789, 5 sept., p. 84.
Обед, данный во дворце гвардейцам, и придворные заговоры ускорили дело. Все указывало на то, что реакция готовится вскоре нанести сильный удар. Она подняла голову; а парижский муници­пальный совет, вполне буржуазный, шел смелее, чем раньше, по пути реакции. Роялисты, почти не скрываясь, организовывали свои силы. По дороге между Версалем и Мецем* были стянуты войска, и открыто говорилось о том, чтобы похитить короля и увезти его в Мец через Шампань или через Верден. Маркиз Буйе, командо­вавший войсками на востоке, а также герцог Бретейль и Мерси были в заговоре. Во главе его стал Бретейль. С этой целью прибе­регались всевозможные денежные суммы, и как вероятный день переворота намечалось 5 октября. В этот день король должен был уехать в Мец и там присоединиться к войску маркиза Буйе. Затем он обратился бы с призывом к дворянству и войскам, оставшимся ему верными, и объявил бы членов Собрания мятеж­никами.
* Укрепленный город близ восточной границы Франции,
Тем временем в версальском дворце было удвоено число тело­хранителей (молодых людей из аристократии, охранявших дворец) и были вызваны в Версаль фландрский полк и драгуны. 1 октября телохранители устроили даже в честь фландрского полка большое празднество, на которое были приглашены драгунские и швейцар­ские офицеры версальского гарнизона.
Во время обеда Мария-Антуанета и придворные дамы вместе с королем делали все возможное, чтобы довести до белого каления верноподданнические чувства офицеров. Дамы сами прицепляли офицерам и солдатам белые кокарды, а национальную трехцвет­ную кокарду топтали ногами. Два дня спустя, 3 октября, был устроен второй, подобный же праздник.
Эти празднества ускорили ход событий. Слухи о них, может быть преувеличенные, скоро дошли до Парижа, и народ понял, что если он не пойдет теперь же на Версаль, то Версаль пойдет на Париж.
Двор, очевидно, готовился нанести решительный удар. Если бы король уехал и скрылся где-нибудь среди своих войск, не было бы ничего легче, как разогнать Собрание или заставить его вернуться к системе трех сословий. В самом Собрании была партия, насчи­тывавшая от 300 до 400 человек, главари которой уже устраивали совещания у Малуэ и задумывали перенести Собрание в город Тур, подальше от революционного парижского народа. Но если бы план двора удался, все пришлось бы начинать сызнова. Потеряны были бы плоды 14 июля, плоды крестьянского восстания и паники 4 августа.
Что же нужно было предпринять, чтобы предотвратить пере­ворот? Ни больше, ни меньше как поднять народ! И в этом со­стоит главная заслуга тех революционеров, которые в этот момент имели преобладающее влияние: они поняли истину, которая обык­новенно заставляет буржуазных революционеров бледнеть от страха; и они стали действовать. Поднять народ—темную, бедную массу парижского населения — вот чем с жаром занялись 4 ок­тября революционеры. Дантон, Марат и Лустало (имя которого мы уже упоминали перед взятием Бастилии) были самыми энергичными из них.
Горсть заговорщиков не может бороться с войском. Кучка лю­дей, как бы решительны они ни были, не может победить реакцию. Войску нужно противопоставить либо войско же, либо народ — на­селение целого города, сотни тысяч мужчин, женщин и детей, вы­шедших на улицу. Только они могут победить, только они побеж­дали войска, лишая их бодрости духа, парализуя их дикую силу.
5 октября в Париже действительно началось подготовлявшееся восстание при криках: «Хлеба! Хлеба!» Одна молодая девушка забила в барабан, и это послужило призывным сигналом для жен­щин Скоро их собралась целая толпа, которая двинулась к город­ской ратуше. Здесь женщины выломали двери и требовали хлеба и оружия. А так как о походе на Версаль говорилось уже не­сколько дней, то крик: «В Версаль!» — скоро стал общим лозунгом. Предводителем своего отряда женщины избрали Майяра, просла­вившегося в Париже после 14 июля благодаря своему участию во взятии Бастилии. Под его руководством двинулись в путь.
Тысячи разных мыслей, несомненно, роились в то время в их головах; но господствующей мыслью была, вероятно, мысль о хлебе. В Версале, думали они, готовятся заговоры против народ­ного блага; там заключили «голодный договор», там мешают унич­тожению феодальных прав, которые доводят народ до голода, и женщины шли на Версаль. Можно почти наверное сказать, что в глазах массы парижан король, как все короли, представлялся добродушным существом, желающим добра народу. Обаяние коро­левской власти еще коренилось в умах. Но королеву уже тогда ненавидели. О ней рассказывали самые ужасные вещи. «Где эта негодница?» — «Вот она...! Нужно схватить эту... и свернуть ей шею», — говорили женщины, и можно удивляться тому, с какой готовностью, с каким, можно сказать, удовольствием уголовный суд Шателе повторил потом все эти слова в одной из своих бумаг, когда назначено было следствие о бунте 5 октября
Народ и тут в общем был совершенно прав. Если король, узнав о неудаче, которую потерпело королевское заседание 23 июня, сказал в конце концов: «Черт с ними, пусть остаются!», — то Мария-Антуанета приняла эту неудачу за личное оскорбление. Она встретила с величайшим презрением «короля-разночинца», когда он вернулся с трехцветной кокардой на шляпе после посещения Парижа 17 июля, и с тех пор королева была центром всех при­дворных заговоров. С этих пор уже было заложено начало той переписке, которую она вела впоследствии со шведским бароном Ферзеном с целью привести иностранные войска в Париж*. И в ту самую ночь 5 октября, когда женщины наводнили дворец, коро­лева, по свидетельству даже такой реакционерки, как мадам Кампан, принимала Ферзена у себя в спальне.
* Эта переписка теперь издана.
Народ знал все это отчасти от самой дворцовой прислуги; и ум толпы — коллективный ум парижского народа понял то, что с таким трудом понимали отдельные личности из образованных классов. Он понял, что Мария-Антуанета зайдет далеко в своей вражде к народу и что единственное средство предотвратить при­дворные заговоры — это держать короля и его семью, а также и Собрание в самом Париже под контролем народа.
В первые моменты своего вступления в Версаль женщины, из­мученные усталостью и голодом, измокшие под проливным дож­дем, требовали только хлеба. Когда они ворвались в Собрание, то попадали в изнеможении на скамьи депутатов; но самое их присут­ствие в этом месте было уже победой. И Собрание немедленно вос­пользовалось этой победой, чтобы получить от короля утвержде­ние Декларации прав человека.
Вслед за женщинами в путь тронулись и мужчины. Тогда во избежание какого-нибудь несчастья во дворце Лафайет в семь ча­сов вечера двинулся в Версаль во главе буржуазной национальной гвардии.
Ужас охватил двор. Весь Париж, стало быть, идет походом на дворец? Немедленно был созван совет, но опять-таки он не пришел ни к какому решению. Между тем из сарая были уже поданы эки­пажи, чтобы король и его семья могли убежать; но отряд нацио­нальной гвардии заметил эти экипажи и велел убрать их назад.
Прибытие национальной гвардии, старания Лафайета, а в осо­бенности, может быть, проливной дождь заставили разойтись толпу, наполнявшую улицы Версаля, залу Собрания и окрестности дворца. Но около пяти или шести часов утра кучка мужчин и женщин из народа, не слушая ничьих советов, разыскала какую-то незапертую дверь, ведущую во дворец, и ворвалась туда. В не­сколько минут толпа была уже в спальне королевы, едва успевшей убежать к королю, иначе ее могли растерзать. Та же участь могла постичь и телохранителей, если бы Лафайет не прискакал вовремя им на помощь.
Вторжение народа во дворец нанесло королевской власти такой удар, от которого она уже не оправилась. Напрасно Лафайет устроил овацию королю, когда он вышел на балкон, она не по­могла. Ему удалось даже вызвать в толпе рукоплескания в адрес королевы, когда она появилась по его настояниям на балконе вместе со своим сыном и Лафайет почтительно поцеловал ей руку. Но этот театральный эффект не подействовал: королеву уже нена­видели и ей приписывали все злодейства.
Народ, овладевший дворцом, понял свою силу и тотчас же вос­пользовался ею, чтобы заставить короля переехать в Париж. Ко­роль должен был подчиниться, и его карета, окруженная толпой на­рода, направилась в столицу. И какие сцены буржуазия ни разыг­рывала во время этого возвращения короля, чтобы возродить его обаяние, народ понял, что король теперь его пленник. Впрочем, у самого Людовика XVI, когда он въехал в Париже в старый дворец Тюильри, покинутый королями со времен царствования Людовика XIV, не было на этот счет никаких сомнений. «Пусть размещаются, кто где хочет!» — ответил он на предложенный ему вопрос и велел принести себе из библиотеки... историю Карла I.
Великой версальской монархии приходил конец. После такого возврата в столицу могли еще быть короли-буржуа или импера­торы, завладевавшие престолом путем обмана и насилия. Но цар­ствованию королей «божиею милостью» пришел конец.
Еще раз, как и 14 июля, народ напором своей массы и своим сильным выступлением нанес старому порядку громовой удар. Революция сразу сделала громадный шаг вперед.
XXI
СТРАХ БУРЖУАЗИИ. НОВАЯ ГОРОДСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
Казалось бы, что теперь революция начнет свободно разви­ваться. Реакционные попытки королевской власти были подав­лены: «господин и госпожа Вето», как называли в шутку короля и королеву, находились пленниками в Париже; теперь, наверное, можно было думать, что Национальное собрание начнет реши­тельную борьбу со старыми злоупотреблениями, окончательно сломит феодализм и приложит к жизни великие принципы выра­ботанной им Декларации прав человека и гражданина. От ее обе­щаний так бились сердца в народе.
Но на деле оказалось, что ничего этого не было. Как ни трудно этому поверить, но после 5 октября начинается реакция. Она организует свои силы и проявляется все яснее и яснее в продолже­ние трех лет, вплоть до июня 1792 г.
Парижский народ возвратился в свои трущобы; буржуазия распустила его, отослала по домам. И если бы не крестьянские восстания, которые шли своим чередом до того момента, когда в июле 1793 г. взаправду были отменены феодальные права, если бы не движения в провинции, следовавшие одно за другим и мешавшие буржуазии прочно установить свою власть, реакция могла бы восторжествовать еще в 1791 и даже в 1790 г.
«Король в Лувре, Национальное собрание в Тюильри, пути сообщения становятся свободны, рынки ломятся от мешков муки, государственная казна наполняется, мельницы работают, измен­ники бегут, духовенство низвергнуто, аристократия при послед­нем издыхании», — так писал Камилл Демулен в первом номере своей газеты (28 ноября). Но в действительности реакция повсе­местно поднимала голову. В то время как революционеры торже­ствовали и считали революцию почти законченной, реакция пони­мала, что теперь-то и начнется в каждом провинциальном городе, большом или малом, в поселке и деревушке главная, настоящая борьба между прошлым и будущим; теперь-то настает для коро­левской реакции момент, когда нужно заняться обузданием рево­люции.
Реакция шла даже еще дальше в своем понимании общего положения. Она поняла, что буржуазия, до сих пор искавшая поддержки у народа, в виду достижения конституционных прав и победы над высшей аристократией теперь, раз она почувство­вала народную силу, сделает все возможное, чтобы обуздать этот народ, обезоружить его и снова привести в повиновение.
В Национальном собрании страх перед народом проявился тотчас же после 5 октября. Больше 200 депутатов отказались пе­реехать из Версаля в Париж и потребовали паспорта для возвра­щения по домам. Им было в этом отказано; их стали называть изменниками, но, несмотря на это, некоторые из них все-таки вышли в отставку на том основании, что никогда они не ожидали, чтобы дело зашло так далеко. Как и после 14 июля, началась эмиграция; только теперь пример подавал уже не двор, а депу­таты, члены Собрания.
Тем не менее Собрание насчитывало в своей среде значитель­ное большинство таких представителей буржуазии, которые не только не думали удаляться, но и сумели воспользоваться обстоя­тельствами, чтобы установить господство своего класса на проч­ном основании. Еще до своего переезда в Париж, т. е. 19 октября, Собрание воспользовалось народным движением и ввело ответст­венность министров и членов администрации перед народным представительством и постановило, Что налоги могут быть вво­димы и устанавливаемы только Национальным собранием. Два основных условия конституционного правления были, таким об­разом, отвоеваны. Титул «короля Франции» был изменен на «ко­роля французов».
В то время как Собрание пользовалось, таким образом, дви­жением 5 октября для упрочения своих верховных прав, буржу­азный муниципальный совет Парижа, т. е. Совет трехсот, взяв­ший в свои руки городское управление после 14 июля, с своей стороны также воспользовался обстоятельствами, чтобы укрепить свою власть: 60 администраторов, избранных из числа трехсот, были поставлены во главе восьми отделов управления: продоволь­ствие города, полиция, общественные работы, больницы, воспита­ние, городские владения и другие доходы, налоги и националь­ная гвардия. Заведуя всеми этими отраслями жизни, в столице, Совет трехсот становился громадной силой, тем более что в его распоряжении было 60 тыс. человек национальной гвардии, вер­бовавшейся исключительно из зажиточных граждан.
Мэр Парижа Байи, а в особенности Лафайет, командующий национальной гвардией, становились теперь большими особами. Что же касается полиции, то буржуазия вмешивалась во все: в собрания жителей, в газеты, в уличную продажу, в объявления — и везде запрещала все, что было враждебно ей. Наконец, восполь­зовавшись убийством одного булочника (21 октября), Совет трех­сот обратился к Национальному собранию, умоляя его издать за­кон о военном положении, что и было сделано. По этому закону стоило только городскому или деревенскому голове или судье раз­вернуть красное знамя, чтобы тем самым в этом городе или де­ревне объявлено было военное положение; тогда всякие сборища становились противозаконными и войска, призванные муници­пальными чиновниками, имели право после трех предупреждений стрелять в толпу. Если толпа расходилась мирно, без сопротив­ления, раньше чем сделано было третье предупреждение, то пре­следовались только зачинщики скопищ и присуждались, если сборище было без оружия, к трем годам тюрьмы, а если оно было вооруженное — к смертной казни. Но если народ оказывал сопротивление, то всем участникам бунта грозила смерть. Смерть грозила также каждому солдату и офицеру национальной гвар­дии, если он устраивал сборища или подстрекал к ним.
Таким образом, случайного убийства, совершенного на улице, было достаточно, чтобы побудить Собрание издать такой свире­пый закон, и во всей парижской печати, по очень верному заме­чанию Луи Блана, нашелся всего один голос — голос Марата, ко­торый протестовал против нового закона, доказывая, что во время революции, когда народ еще только разбивает свои оковы и дол­жен вести тяжелую борьбу с врагами, закон о военном положе­нии не имеет никакого смысла. В Собрании против этого закона высказались только Робеспьер и Бюзо, да и то не в принципе, а потому, говори ни они, что нельзя вводить такой закон, пока не будет создан суд, который мог бы судить преступления, соверша­емые против нации.
Пользуясь некоторым затишьем, неизбежно наступившим в на­роде после событий 5 и 6 октября, буржуазия занялась, таким образом, и в Собрании, и в муниципалитете организацией прави­тельства средних классов; причем не обошлось, конечно, без не­которых столкновений и интриг из-за вопросов личного често­любия.
Придворная партия, со своей стороны, не видела никакой причины отказываться от своих притязаний; она тоже интриго­вала и перетягивала на свою сторону политических деятелей, че­столюбивых и нуждающихся в больших средствах, вроде Мирабо. Мирабо был тогда же подкуплен двором.
Так как второй брат короля, герцог Орлеанский, оказался скомпрометированным в движении 5—6 октября, которому он тайно способствовал, то двор послал его в изгнание, назначив его посланником в Англию. Но тогда начал вести всякие интриги следующий брат короля, герцог Прованский, который старался заставить Людовика XVI уехать из Парижа. Цель его была та, что в случае бегства короля (которого он называл «чурбаном») он предъявил бы свои права на французский престол. В Мирабо, который приобрел после 23 июня большое влияние в Собрании, но вечно нуждался в деньгах, он думал найти союзника. Мирабо стремился стать министром; но когда Собрание разрушило его планы, постановив, что никто из членов Собрания не может быть министром, Мирабо сошелся с герцогом Прованским в на­дежде добиться власти через его посредство. В конце концов он, однако, продался королю и принял от него жалованье в 50 тыс. ливров в месяц на четыре месяца с обещанием назначить его впоследствии послом. За эту плату Мирабо обязывался, как ска­зано в его письме, «помогать королю своими советами, сво­ими силами и своим красноречием во всем том, что герцог Про­ванский найдет полезным для нужд государства и интересов ко­роля».
Все это, конечно, узналось только позднее, в 1792 г., после взя­тия Тюильри; а пока Мирабо, вплоть до самой своей смерти (2 апреля 1791 г.), сохранил репутацию защитника народа.
Распутать сеть интриг, которые велись тогда вокруг Лувра и дворцов разных принцев, а также при лондонском, венском, мадридском и других дворах и около разных немецких князей, вероятно, никогда не удастся. Вокруг гибнувшей королевской власти все копошилось, тогда как в Собрании разыгрывалась своя борьба честолюбии из-за достижения власти. Но все это в сущ­ности мелочи, не имеющие особенно большого значения. Они объясняют некоторые отдельные факты революции, но они не могли изменить ход событий, намеченный самой логикой вещей и наличностью борющихся сил.
Собрание являлось представителем интеллигентной буржуа­зии, задавшейся завоеванием и организацией власти, выпадавшей из рук двора, высшего духовенства и высшего дворянства. Цель его была определенная, и оно имело в своей среде немало людей, шедших прямо к этой цели и обладавших умом и известной сме­лостью, которая возрастала всякий раз, как народ одерживал но­вую победу над старым порядком. Был, правда, в Собрании «три­умвират», как его называли, состоявший из Дюпора, де Ламета, и Барнава*, а в Париже был мэр Байи и командующий национальной гвардией Лафайет, к которым обращались взоры буржуазии и отчасти народа.
* Triumviratd'opinion, т. е. триумвират людей, мнения которых преобладали в этот момент революции. В 1793 г. такой же «умственный триумвират» представляли Робеспьер, Дантон и Марат.
Но настоящая сила в эту пору была в сплоченной массе Собра­ния, вырабатывавшего законы для установления власти третьего сословия.
За эту работу Собрание принялось, как только оно устроилось в Париже и могло более или менее спокойно возобновить свои за­нятия.
Начата была эта работа, как мы видели, на другой же день после взятия Бастилии. Когда буржуазия увидала, как народ вооружился в Париже в несколько дней пиками, как он жег та­можни и брал везде, где мог, съестные припасы и как враждебно относился он к богатым буржуа, не менее враждебно, чем к «крас­ным каблукам», т. е. к аристократам, — буржуазия пришла в ужас. Она поспешила сама вооружиться, организовала свою на­циональную гвардию и противопоставила людей в «меховых шап­ках» людям в «шерстяных колпаках» и с пиками, чтобы в случае надобности быть в силах подавить всякое народное восстание. Теперь, после 5 октября, она поспешила провести закон о сбори­щах, о котором мы только что говорили.
Вместе с тем она, не медля, приняла такие законодательные меры, которые помешали бы политической власти, ускользавшей из рук двора, достаться народу. Так, неделю спустя после 14 июля Сиейес, знаменитый защитник третьего сословия, уже предложил Собранию разделить всех французов на два разряда, из которых один, побогаче, активные граждане, будет принимать участие в управлении, другой же, обнимающий собою всю народную массу и названный Сиейесом пассивными гражданами, будет лишен вся­ких политических прав. Пять недель спустя Собрание приняло это разделение как основу Конституции. Только что провозглашен­ная Декларация прав, в первом пункте которой говорилось о равенстве всех граждан в правах, таким образом, была беззастен­чиво нарушена.
Принявшись за политическое преобразование Франции, Собра­ние упразднило затем старое деление на провинции, которые со­храняли для дворянства и для своих парламентов известные фео­дальные привилегии. Франция была разделена на департаменты, а старые «парламенты», т. е. суды, пользовавшиеся известными привилегиями, были уничтожены. Для всей страны была создана новая, единообразная администрация на основании все того же основного начала, исключавшего бедные классы из управления страной.
Национальное Собрание, открывшееся еще при старом порядке, несмотря на двухстепенные выборы, было избрано почти всеоб­щим голосованием. В каждом избирательном округе было созвано по нескольку избирательных собраний первой степени (assembleesprimaires), в которые входили почти все граждане данной мест­ности. Они избирали выборщиков, которые составляли в каждом округе собрание выборщиков, и это собрание избирало предста­вителя в Национальное собрание. Нужно заметить еще, что по окончании выборов собрания выборщиков продолжали собираться; они получали от своих депутатов письма о ходе дел в Собрании и следили за тем, как их представители голосовали.
Теперь, достигнув власти, буржуазия приняла две меры. Она, во-первых, расширила область деятельности избирательных со­браний первой степени, передавши в их руки избрание в каждом департаменте директорий, судей и некоторых других чиновни­ков*. Таким образом она облекала их значительной властью. Но вместе с тем она исключила из избирательных собраний пер­вой степени народную массу, которая была лишена таким образом всех политических прав. В избирательные собрания допускались теперь только активные граждане, т. е. те, которые платили пря­мой налог ценностью по крайней мере в три рабочих дня**. Остальные становились гражданами пассивными. Они не имели права участвовать в избирательных собраниях первой степени, а потому не могли избирать ни выборщиков, ни муниципалитеты, ни судей, ни какую бы то ни было другую власть в департа­менте. Они не могли также входить в состав гвардии***.
* Употребляя термины из русской жизни, директории департаментов и округов соответствовали бы губернским и уездным земским управам.
** Стоимость рабочего дня в деньгах определялась каждым муниципалитетом; за основание принимался рабочий день поденщика.
*** Муниципальный закон 14 декабря 1789 г. не только исключил пассив­ных граждан из выборов всех муниципальных чиновников (§ 5, 6, 8 и проч.); он вместе с тем запрещал собраниям избирателей собираться «по ремеслам, профессиям или по корпорациям». Они не могли собираться иначе, как по кварталам или по округам. Это было направлено против прежних цеховых организаций.
Мало того, чтобы быть назначенным выборщиком, нужно было платить прямой налог ценой в 10 рабочих дней, что делало собрание выборщиков вполне буржуазным по составу. Впослед­ствии, когда реакция стала смелее, после избиения парижан на Марсовом поле в июле 1791 г., Собрание ввело еще одно ограни­чение: для того чтобы быть выборщиком, потребовалось владеть недвижимой собственностью. А для того чтобы быть представи­телем народа в Собрании, нужно было платить 50 ливров, т. е. стоимость серебряной марки, прямого налога.
Хуже того, собраниям выборщиков запрещено было объяв­лять свои заседания «непрерывными», т. е. собираться без осо­бого созыва (это называлось lapermanence). Как только выборы были закончены, эти собрания не должны были больше соби­раться без особого разрешения. Раз народ назначил своих пра­вителей из буржуазии, он терял право держать их под своим контролем. Вскоре у него отняли и право петиции и выражения своих пожеланий. «Вотируйте — и молчите!»
В деревнях, как мы видели, почти во всей Франции сохрани­лось при старом режиме общее собрание всех жителей наподобие русской мирской сходки. Эта сходка распоряжалась всеми делами общины, а также распределяла общинные земли: поля, луга, леса и пустоши — и заведовала ими. Теперь муниципальным законом 22—24 декабря 1789 г. мирские сходы всех домохозяев были за­прещены. Только зажиточные крестьяне — активные граждане имели теперь право собираться раз в год для избрания мэра (ста­росты) и муниципалитета (сельской управы), в который обыкно­венно попадали три или четыре деревенских буржуа. Подобное же устройство было введено и в городах: одни только активные граждане должны были собираться для избрания Генерального совета города и муниципалитета, т. е. власти законодательной в городских делах и власти исполнительной, которой было пору­чено заведование полицией и начальство над национальной гвар­дией.
С другой стороны, нужно, однако, сказать, что муниципали­тетам, городским и деревенским, были даны обширные права самоуправления; они были поставлены очень независимо от Нацио­нального собрания. Движение, которое произошло в городах в июле и привело к водворению революционным путем избран­ной муниципальной власти еще в ту пору, когда находившиеся в полной силе законы старого порядка не допускали ничего по­добного, — это движение было признано, таким образом, и ут­верждено муниципальным законом 22—24 декабря 1789 г.
Муниципальный закон, как мы увидим дальше, имел обшир­ные и глубокие последствия для развития революции. Во Фран­ции создались теперь 36 тыс. центров местного самоуправления, которые по множеству вопросов нисколько не зависели от цент­рального правительства. И если во главе их становились револю­ционеры, как оно и случалось по мере развития революции, они могли действовать и действовали вполне революционно. Как видно будет впоследствии, эти независимые деревенские и город­ские управления придали революции в некоторых частях Фран­ции громадную силу.
Конечно, буржуазия приняла всякие предосторожности, чтобы городское управление не выходило из рук зажиточной части сред­него класса, и это удалось ей во многих местах. Ради этого му­ниципалитеты были также подчинены департаментским советам (directoires), которые избирались по двухстепенной системе и, яв­ляясь представителями зажиточной буржуазии, служили во все время революции оплотами для контрреволюционеров.
Кроме того, самые муниципалитеты, избиравшиеся только ак­тивными гражданами и явившиеся представителями буржуазии, а не народа, сделались во многих городах, как, например, в Лионе и других, центрами реакции. Но, несмотря на все это, в громад­ном большинстве муниципалитеты все-таки были не то, что коро­левские чиновники, и нужно признать, что муниципальный закон, проведенный в декабре 1789 г., более всякого другого закона спо­собствовал успеху революции. Правда, мы видели, что во время восстания крестьян против феодальных владельцев в августе 1789 г. муниципалитеты Дофине предприняли поход против кре­стьян и стали вешать восставших. Но по мере того как револю­ция развивалась, народ начинал держать городских чиновников в своих руках. Затем, начиная с конца 1792 г., муниципалитеты стали избираться всем народом, и тогда революционеры овладе­вали сельскими и городскими управлениями и пользовались ими для успеха революционного дела. Вот почему, по мере того как революция расширяла свои задачи, муниципалитеты (а в больших городах — секции, отделы) также становились революционнее, и в 1793 и 1794 гг. они были настоящими центрами деятельности народных революционеров.
Другой важный для революции шаг был сделан Собранием, когда оно отменило старые формы суда и ввело судей, избранных народом. В деревнях каждый кантон*, состоявший из пяти или шести приходов, выбирал сам посредством своих активных граж­дан своих судей; в больших городах это право было предостав­лено собраниям избирателей. Старые парламенты, конечно, всту­пились за свои прежние права. На юге, в Тулузе, 80 членов пар­ламента вместе с 89 лицами из дворянского сословия стали во главе движения, стремившегося вернуть монарху его законную власть и его «свободу», а религии — «ее полезное влияние». В Париже, в Руане, в Меце, в Бретани парламенты тоже не хотели подчиниться уравнительным мерам Собрания и начали устраивать заговоры в пользу восстановления старого порядка.
* Кантон во Франции соответствовал нашей волости.
Но народ не поддержал их и им пришлось подчиниться за­кону 30 ноября 1789 г., который распускал парламенты «впредь до нового распоряжения». Их попытки сопротивления вызвали только новый декрет (11 января 1790 г.), в котором объявлялось, что сопротивление закону со стороны судей города Ренн «делает их неспособными исполнять функции активных граждан до тех пор, пока они, подав об этом прошение в законодательное учреж­дение, не получат разрешения принести присягу на верность конституции, декретированной Национальным собранием и при­нятой королем».
Собрание, как видно, не допускало явного сопротивления сво­им постановлениям относительно нового административного устройства Франции. Но это новое устройство встретило сильней­шее глухое сопротивление со стороны высшего духовенства, дво­рянства и высшей буржуазии. Для того чтобы уничтожить ста­рую организацию и ввести новую, потребовались целые годы по­стоянной борьбы; причем революция ради этого вынуждена была захватить общественную жизнь гораздо глубже, чем того желала буржуазия.
В этом проявилась вся сила народной революции по сравне­нию с простым политическим переворотом.
 
XXII
ФИНАНСОВЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ. ПРОДАЖА ИМУЩЕСТВ ДУХОВЕНСТВА
Самая главная трудность для революции состояла в том, что она вынуждена была пробивать себе путь при ужасных экономи­ческих условиях. Банкротство государства висело, как угроза, над головой тех, кто взялся управлять Францией, и если бы дело действительно дошло до банкротства, то это восстановило бы про­тив революции всю богатую буржуазию. Если дефицит был од­ной из причин, вынудивших у королевской власти первые консти­туционные уступки и придавших буржуазии достаточно смелости, чтобы требовать свою долю участия в управлении, то тот же са­мый дефицит все время, как кошмар, тяготел над революцией.
Правда, в то время государственные займы не были еще меж­дународными, и Франции нечего было бояться, что другие нации, согласившись между собой, захватят ее области, как это случи­лось бы теперь, если бы какое-нибудь европейское государство во время революции объявило себя банкротом. Но ей приходилось заботиться о внутренних заимодавцах. Прекращение платежей по государственным займам было бы разорением для стольких лиц, что против революции восстала бы вся буржуазия, крупная и средняя, т. е. все, кроме рабочих и самых бедных крестьян. Вот почему и Учредительное, и Законодательное собрание, и Кон­вент, и позднее Директория должны были в течение целого ряда лет делать невероятные усилия, чтобы избежать банкротства.
Средство, на котором остановилось Собрание в конце 1789 г., заключалось в том, чтобы конфисковать церковные имущества и пустить их в продажу, а духовенству платить взамен этого по­стоянное жалованье. Церковные доходы оценивались в 1789 г. в 120 млн. ливров, получаемых от «десятины», 80 млн. доходов от разных имуществ (домов и земель, стоимость которых оцени­валась немного больше 2 тыс. млн.) и около 30 млн. пособия, платимого ежегодно государством. В общем это составляло до 230 млн. в год. Доходы эти, конечно, распределялись между чле­нами духовенства самым несправедливым образом. Епископы жили в утонченной роскоши и соперничали в расточительности с богачами-аристократами и принцами, тогда как городские и сельские священники бедствовали. Поэтому 10 октября епископ города Отена Талейран предложил, чтобы государство завладело всеми церковными землями, пустило их в продажу и назначило духовенству достаточное жалованье (1 200 ливров в год и квар­тиру на каждого священника); а остальное употребило бы на по­крытие части государственного долга, составлявшего 50 млн. по­жизненной и 60 млн. вечной ренты, т. е. 110 млн. ливров одних процентов, которые надо было платить каждый год. По тем вре­менам это был очень большой долг для Франции*. Продажа церковных имуществ — земель и домов в городах — давала воз­можность покрыть дефицит, уничтожить остатки соляного акциза и не рассчитывать больше на продажу должностей, офицерских и чиновничьих, покупавшихся у государства. Вместе с тем продажей церковных земель имелось в виду создать новый класс земель­ных собственников, которые чувствовали бы свою связь с приоб­ретенной ими в собственность землей.
* Ливр был почти равен франку, т е. 40 копейкам.
Такой план возбудил, разумеется, сильные опасения во всех тех, кто владел земельной собственностью. «Вы ведете нас к аг­рарному закону!» — говорили в Собрании*. «Знайте, что всякий раз, когда вы начнете добираться до происхождения земельной собственности, народ тоже начнет добираться до этого вместе с вами!» Таким образом владельцы земель сами признавали, что в основе всякой земельной собственности лежит несправедли­вость — захват или обман.
* Под словом «аграрный закон» (loiagraire) подразумевалось тогда законо­дательство, которое установит всеобщий раздел всех земель так, чтобы всякий желающий обрабатывать землю мог получить свою долю.
Но буржуазия, не владевшая землей, была в восторге от плана, предложенного Талейраном. Им избегалось банкротство государства, а вместе с тем буржуазии представлялась возмож­ность покупать церковные земли. А так как слово «экспроприа­ция» пугало благонамеренных собственников, то нашли способ избегнуть его. Было сказано, что имущества духовенства посту­пают в распоряжение нации, и решено было, что их тотчас же бу­дет пущено в продажу на сумму до 400 млн. ливров.
2 ноября 1789 г. был тот памятный день, когда экспроприа­ция церковных имуществ была принята Собранием 568 голосами против 346. Трехсот сорока шести! Эту цифру стоит запомнить. Отныне эта оппозиция, превратившаяся в заклятых врагов рево­люции, стала делать все возможное, чтобы принести конституци­онному строю, а впоследствии республике как можно больше вреда.
Но значительная часть буржуазии, находившаяся, с одной сто­роны, под влиянием энциклопедистов, а с другой — под страхом неизбежного банкротства, не дала себя запугать. Когда громадное большинство духовенства, а в особенности монашеские ордена, на­чали интриговать против экспроприации церковных имуществ, Собрание провело (12 февраля 1790 г.) закон об упразднении вечных монашеских обетов и монашеских орденов обоего пола. Оно проявило некоторую слабость только в том, что не тронуло пока тех монашеских общин, которые занимались обучением де­тей и уходом за больными. Они были уничтожены только 18 ав­густа 1792 г., после взятия Тюильри.
Можно себе представить, какое негодование вызвали эти за­коны в среде духовенства, а также и всех тех, а в провинции число их было громадно, кто находился под его влиянием! Тем не менее до тех пор, пока духовенство и монашеские ордена на­деялись удержать за собой управление своими громадными име­ниями, они не особенно проявляли свое неудовольствие. Раз уп­равление оставалось за духовенством, его имения являлись как бы взятыми правительством в опеку как гарантия государствен­ных займов.
Но долго продолжаться такое положение вещей не могло. Казна была пуста, налоги не поступали; заем в 30 млн., принятый Собранием 9 августа 1789 г., не удался; другой заем, в 80 млн., объявленный 27-го числа того же месяца, дал слишком мало. За­тем 26 сентября после знаменитой речи Мирабо Собрание пред­писало взыскать чрезвычайный сбор со всех имущих, равный четверти их годового дохода. Но и этот налог был сейчас же по­глощен процентами по прежним займам; и тогда явилась мысль о выпуске ассигнаций, т. е. кредитных билетов, по мере надобностей государственного казначейства. Обеспечением этих бумаж­ных денег должны были служить громадные «национальные иму­щества», конфискованные у духовенства и пущенные в продажу, причем кредитные билеты (ассигнации) предполагалось скупать и уничтожать по мере поступления платежей за проданные церков­ные имущества.
Революция развивалась теперь под угрозой гражданской войны, гораздо более ужасной, чем уже начавшаяся борьба против королевской власти, под опасением вооружить против себя буржу­азию, которая хотя и преследовала свои собственные цели, но во всяком случае предоставляла народу возможность освобождаться от помещиков и пережитков крепостных отношений, тогда как она сразу повернулась бы против всяких освободительных попыток, если бы капиталам, вложенным ею в займы, стала угрожать опас­ность. Поставленная перед необходимостью выбрать между этими двумя опасностями, революция остановилась на плане выпуска ассигнаций, гарантируемых продажей национальных имуществ.
Всякому ясно, какие громадные спекуляции вызвали эти две меры: продажа в больших размерах национальных имуществ и выпуск ассигнаций! Легко угадать и то, какой разврат внесли они в революцию. А между тем до сих пор ни политэкономы, ни исто­рики, критиковавшие эти меры, не могли указать никакого дру­гого средства удовлетворить самые насущные нужды государства. Прошлое французского государства — преступления, злоупотреб­ления, воровство, войны старого королевства тяжелым бременем падали на революцию. Имея на плечах всю громадную тяжесть долгов, завещанных ей старым порядком, революция неизбежно должна была нести на себе их последствия.
29 декабря 1789 г. по предложению парижских «округов» (см. ниже гл. XXIV) заведование имуществами духовенства было передано муниципалитетам, которые должны были пустить их в продажу на 400 млн. Это был решительный шаг. С этого момента духовенство, за исключением нескольких деревенских священников, друзей народа, отнеслось к революции с неприми­римой, чисто клерикальной ненавистью. Освобождение монахов и монахинь от их монашеских обетов еще более разожгло эту не­нависть. По всей Франции духовенство стало тогда душой заго­воров с целью возвращения старого порядка и феодализма. Оно же было душой той реакции, которая, как мы увидим, взяла верх в 1790 и 1791 гг. и чуть было не остановила дела револю­ции.
Тем временем буржуазия продолжала бороться и не подда­валась. В июне и июле 1790 г. Собрание занялось обсуждением важного вопроса — внутренней организации церкви во Франции. Духовенство было теперь на жалованье у государства, и законо­датели задумали освободить его из-под власти Рима и окончательно подчинить его конституции. Епископства были слиты с но­выми департаментами. Число их таким образом уменьшилось, и две административные единицы, духовная и светская, епархия и департамент, сливались в одну, что, конечно, не нравилось ду­ховенству. Впрочем, с этим оно, может быть, еще помирилось бы, но по новому закону избрание епископа предоставлялось собра­нию выборщиков, тем самым, кто избирал депутатов в палату, судей и всю администрацию.
Епископ лишался таким образом своего духовного характера и становился чиновником на службе у государства. Правда, и в старинной церкви епископы и священники избирались народом; но собрания избирателей, созываемые для избрания политических представителей и чиновников, не то, что старинные собрания всех верующих. Как бы то ни было, верующие увидели в этом посяга­тельство на старые церковные уставы, и духовенство использо­вало это недовольство. Оно разделилось на две партии: одна — духовенство конституционное — подчинилась, по крайней мере по внешности, новым законам и приняла присягу конституции; дру­гая же — отказалась от этой присяги и стала открыто во главе контрреволюционного движения. Таким образом, в каждой про­винции, в каждом городе, в каждой деревне, в каждом поселке перед жителями вставал вопрос: будут ли они за революцию или против нее? И везде началась жестокая борьба. Из Парижа ре­волюция переходила теперь в каждую деревню. Из парламентской она делалась всенародной.
Законодательная работа, совершенная Учредительным собра­нием, носила, следовательно, буржуазный характер. Но нет сомне­ния, что она была громадна в смысле введения в привычки на­рода политического равноправия, в деле уничтожения пережитков господства одного человека над личностью другого и в пробуж­дении чувства равенства и возмущения против всякого неравен­ства. Нужно помнить, однако, как сказал Луи Блан, что для под­держания огня в очаге, который представляло собой Собрание, необходимо было «дуновение ветра с городской площади». «В эти великие дни, — прибавляет он, — из самых волнений бунта исхо­дило столько мудрого вдохновения! Каждое восстание было так полно мысли!» Иначе говоря, улица, уличная толпа, все время толкала Собрание вперед в деле общественного переустройства. Даже революционное Собрание или по крайней мере Собрание, революционно устанавливавшее свою власть, каким было Учре­дительное собрание, даже оно не сделало бы ничего, если бы на­род все время не толкал его и если бы своими многочисленными восстаниями, почти всегда одушевленными идеей общего блага, а не личного захвата, он не сломил сопротивления контрреволюции.
XXIII
ПРАЗДНИК ФЕДЕРАЦИИ
С переселением короля и Собрания из Версаля в Париж за­канчивается первый, так сказать героический, период Великой ре­волюции. Открытие Генеральных штатов, королевское заседание 23 июня, клятва в JeudePaume, взятие Бастилии, восстание горо­дов и деревень в июле и августе, ночь 4 августа, наконец, поход женщин на Версаль и их триумфальное возвращение с пленником-королем — таковы главные моменты этого периода.
С переездом в Париж Собрания и короля — «законодательной и исполнительной власти», как тогда говорили, начинается период глухой борьбы, с одной стороны, между умирающей королевской властью, а с другой стороны, новой конституционной силой, кото­рая медленно создается законодательными трудами Собрания и созидательной работой на местах, в каждом городе, в каждой де­ревне.
В лице Национального собрания Франция обладала теперь конституционной властью, и король вынужден был ее признать. Но, признав ее официально, он продолжал видеть в ней не что иное, как узурпацию, как посягательство на его королевские права. Уменьшения своих прав он не хотел признать. Он изыскивал по­этому всевозможные мелочные способы унизить Собрание и оспа­ривал у него всякую частицу власти. Надежда рано или поздно подчинить себе эту новую силу не оставляла его до последней ми­нуты, и он упрекал себя в том, что позволил ей вырасти рядом со своей королевской властью.
В этой борьбе король не пренебрегал никакими средствами. Он знал по опыту, что окружающих его людей можно подкупить, одних—за недорогую цену, других—при условии дать надлежа­щую плату; и вот он старался прежде всего найти денег, как можно больше денег путем личных займов в Лондоне для подкупа во­жаков партий в Собрании и вне его. По отношению к одному из наиболее видных, Мирабо, подкуп вполне удался: за крупную сумму Мирабо стал советником двора и защитником короля, и последние дни своей жизни он провел в безумной роскоши. Но ко­ролевская власть находила поддержку не только в Собрании, а в особенности вне его. Поддержать ее готовы были все те, у кого революция отняла их привилегии, их громадное жалованье, их ко­лоссальные богатства. На ее стороне стояла большая часть духо­венства, которое чувствовало, что его влияние падает; дворяне, те­рявшие вместе с феодальными правами свое привилегированное общественное положение; буржуа, опасавшиеся за капиталы, вло­женные ими в промышленные и торговые предприятия и государ­ственные займы, и, наконец, те самые буржуа, кто обогащался во время революции благодаря ей и торопился насладиться награб­ленными состояниями.
Таких, которые видели в революции врага, было много. Здесь были все те, кто некогда жил в кругу высшего духовенства, дво­рянства и высшей привилегированной буржуазии, т. е. больше по­ловины той деятельной и мыслящей части нации, которая творит ее историческую жизнь. И если в Париже, Страсбурге, Руане и многих других больших и малых городах народ являлся горячим защитником революции, то сколько было таких городов, как, на­пример, Лион, где вековое влияние духовенства и экономическая зависимость рабочего населения были так сильны, что сам народ вместе с духовенством оказывался тоже противником революции!Сколько таких городов, как крупные порты Нант, Бордо, Сен-Мало, где богатые торговцы, колониальные эксплуататоры, бан­киры и все зависящее от них население заранее готовы были стать на сторону реакции!
Даже среди крестьян, для которых было бы выгодно стоять за революцию, сколько было крестьян побогаче («кулаков» и мелких буржуа), которые боялись ее; не говоря уже о том, что в некото­рых местах революционеры сами своими ошибками отталкивали от себя население. Слишком большие теоретики, слишком большие любители «стройности» и «единообразия», слишком горожане, они оказывались неспособными понять все разнообразие форм земель­ной собственности, вытекающих из обычного права. С другой сто­роны, они были слишком пропитаны вольтерьянским духом, чтобы отнестись с терпимостью к верованиям масс, обреченных на ни­щету; а главное, они были слишком «политики», чтобы понять, как важен для крестьянина земельный вопрос. Сами революцио­неры поэтому вооружили против себя крестьян в Вандее, в Бре­тани, на юго-востоке.
Контрреволюция сумела воспользоваться всеми этими силами. Такие дни, как 14 июля или 6 октября, перемещали центр власти в правительстве; но собственно революция должна была произойти во всех 36 тыс. общинах Франции, в самом духе и образе действий обывателей, а на это требовалось время. Этим временем и восполь­зовались контрреволюционеры, чтобы склонить на свою сторону всех недовольных из зажиточных классов, имя которым в провин­ции было легион. Дело в том, что если радикальная буржуазия дала революции поразительное количество выдающихся умов, раз­вивавшихся постепенно во время самой революции, то у провин­циального дворянства, у торгового класса и у духовенства тоже не было недостатка в сметливости и знакомстве с «делами», и все они, вместе взятые, придавали королевской власти громадную силу для сопротивления.
Эта глухая борьба заговоров и контрзаговоров, частичных восстаний в провинциях и парламентских столкновений в Учредительном, а позднее в Законодательном собрании продолжалась почти три года: от октября 1789 до июня 1792 г., когда револю­ции был дан новый толчок. Вот почему эти три года так бедны событиями, имеющими историческое значение. Все, что следует от­метить за этот промежуток времени, — это усиление крестьянских движений в январе и феврале 1790 г., праздник Федерации 14 июля 1790 г., избиение народа в Нанси (31 августа 1790 г.), бегство короля 20 июня 1791 г. и избиение парижского народа на Марсовом поле (17 июля 1791 г.).
О крестьянских восстаниях речь будет в одной из следующих глав. Теперь же скажем несколько слов о празднике Федерации. Он воплощает в себе весь первый период революции. Общее вдохновение и дух общего согласия, проявившиеся в этом празд­нике, показали, чем могла бы быть революция, если бы привилеги­рованные классы и королевская власть поняли неизбежность со­вершавшихся изменений и уступили добровольно тому, чему поме­шать они уже были не в силах.
Тэн старался унизить празднества революции, и действительно, в 1793 и 1794 гг. они часто носили слишком театральный харак­тер. Они устраивались для народа, а не самим народом. Но празд­ник 14 июля 1790 г. был одним из прекраснейших праздников в истории.
До 1789 г. Франция не представляла собой ничего цельного. Это была историческая группа, связанная общей властью, но ее различные части, ее провинции мало знали и не любили друг друга. Только после событий 1789 г., после ударов, нанесенных остаткам феодализма, после прекрасных минут, пережитых сообща представителями разных частей Франции, между провинциями за­родилось чувство единения, взаимности. Вся Европа приходила в восторг от слов и дел революции; как же могли противиться объединению в общем движении к лучшему будущему те области, которые сами участвовали в нем? Символом этого объединения и явился праздник Федерации.
В нем была еще одна поразительная черта. Для подготовления этого празднества нужно было выполнить некоторые земляные ра­боты: выровнять почву одного громадного пустыря (Марсово поле), построить триумфальную арку и т. д.; и за неделю до на­значенного дня стало ясно, что 15 тыс. рабочих, занятых на Мар­совом поле, ни за что не справятся со своей задачей. Что же сде­лал тогда Париж? Кто-то подал мысль, чтобы весь Париж отправился работать на Марсово поле, и тогда все: богатые и бед­ные, артисты и рабочие, монахи и солдаты — весело принялись за работу. Франция, представленная на празднике тысячью делега­тов, съехавшихся из провинций, обрела свое национальное единство в этой работе над землей — символ того, что совершит когда-нибудь равенство и братство людей и народов.
Присяга «конституции, предписанной Национальным собранием и принятой королем», принесенная несколькими тысячами присут­ствовавших, и присяга, принесенная королем и добровольно под­твержденная королевой за своего сына, — все это не имело боль­шого значения. Всякий, присягая, делал про себя какую-нибудь «умственную оговорку», ставил мысленно некоторые условия. Ко­роль присягнул в таких выражениях: «Я, король французов, кля­нусь употребить власть, предоставленную мне актом государствен­ной конституции, на то, чтобы сохранить конституцию, декретиро­ванную Собранием и принятую мной». А это уже означало, что он бы не прочь уважать конституцию, но что она будет нарушена и он не в силах будет этому помешать. В действительности же в то самое время, когда король приносил свою присягу, он думал только о том, как бы выехать из Парижа под предлогом смотров войскам и выступить, как Карл I в Англии, против Собрания. Он соображал, как подкупить влиятельных членов Собрания и рас­считывал на помощь из-за границы, чтобы остановить революцию, которую сам же вызвал своим сопротивлением необходимым пре­образованиям и своей лживостью в отношениях к Национальному собранию.
Клятвы имели мало значения. Но что нужно отметить в этом празднестве, кроме провозглашения существования новой нации, воодушевленной общим идеалом, — это поразительное добродушие революции. Через год после взятия Бастилии, когда Марат с пол­ным правом писал: «Откуда эта неудержимая радость? С какой стати это глупое ликование? Революция до сих пор была для на­рода тяжелым сном»; в эту минуту, когда еще ничего не было сде­лано для удовлетворения нужд трудящегося народа и уже дела­лось все (как мы сейчас увидим) для того, чтобы помешать дей­ствительному уничтожению феодальных злоупотреблений; когда народу повсюду приходилось расплачиваться жизнью и страшной нищетой за успехи политической революции, несмотря на все это, народ восторженно приветствовал провозглашавшийся на этом празднестве новый, демократический строй. Подобно тому как 58 лет спустя, в 1848 г., народ отдавал в распоряжение республики «три месяца нищеты», так и теперь он готов был перенести все, лишь бы конституция обещала ему некоторое облегчение, лишь бы она хоть сколько-нибудь постаралась об этом.
Если три года спустя этот самый народ, при всей его готов­ности довольствоваться малым и ждать, ожесточился и стал ист­реблять врагов революции, то он дошел до этого, чтобы спасти хотя частицу революции, и дошел только тогда, когда увидел, что революция погибает, не произведя еще никаких существенных для народа экономических перемен.
В июле 1790 г. ничто еще не предвещало такого мрачного и озлобленного настроения. «Революция была до сих пор для народа лишь тяжелым сном. Она не сдержала своих обещаний. Не беда! Она все-таки идет вперед — и этого достаточно!» И народ лико­вал повсюду.
Но реакция уже стояла наготове во всеоружии, и через месяц или два она вполне проявила свои силы. К следующей годовщине 14 июля, к 17 июля 1791 г., она была уже настолько сильна, что на том же Марсовом поле велела расстреливать народ.
XXIV
ОКРУГА И СЕКЦИИ ПАРИЖА
Мы видели, что революция началась народными восстаниями в первые месяцы 1789 г. Но одних народных восстаний, более или менее успешных, еще мало, чтобы совершить революцию: нужно, чтобы эти восстания оставили в существующих учреждениях нечто новое, что дало бы возможность выработаться и упрочиться но­вым формам жизни.
Французский народ, по-видимому, отлично понял это и с самых первых волнений внес нечто новое в жизнь страны — народную коммуну, общину. Правительственное сосредоточение власти (централизация) явилось позже; вначале же революция создала коммуну — общину, деревенскую и городскую, и это установление придало ей, как мы сейчас увидим, громадную силу.
Действительно, в деревнях требования отмены феодальных повинностей предъявлялись помещикам общиной крестьян и об­щина же узаконивала отказ от платежей. Она отбирала от помещи­ков земли, когда-то бывшие общинными; она сопротивлялась дворянам, боролась с духовенством, защищала «патриотов», т. е. революционеров, а позднее — санкюлотов. Она заарестовывала воз­вращавшихся эмигрантов, она же задержала убегавшего короля.
В городах граждане, объединившиеся в городскую общину, перестраивали всю общественную жизнь. Коммуна присваивала себе право назначать судей, изменяла по собственному почину рас­пределение налогов, а впоследствии по мере развития революции она становилась орудием в руках санкюлотов (более смелых рево­люционеров) для борьбы с королевской властью, с конспирато­рами-роялистами и с немецким нашествием. Еще позднее, во II году Республики, некоторые коммуны принялись и за уравнение состояний.
Известно, наконец, что в Париже именно коммуна, создавшаяся в ночь на 10 августа, и ее секции (отделы) низвергли короля и стали после 10 августа настоящим очагом и главной силой рево­люции. В сущности революция сохранила свою жизненность только до тех пор, пока Парижская коммуна оставалась независимой силой.
Коммуны были, таким образом, душой Великой революции, ее очагами, рассеянными по всей стране; без них у нее никогда не хватило бы силы низвергнуть старый порядок, отразить немецкое нашествие и возродить Францию.
Тогдашние коммуны не следует, однако, представлять себе на­подобие современных муниципальных учреждений, которыми граж­дане интересуются всего в течение нескольких дней, во время вы­боров, а затем с полным доверием предоставляют им управлять всеми делами; сами же больше ими не занимаются. Безумной веры в представительное правление, которая свойственна нашему вре­мени, во время Великой революции еще не существовало. Коммуна, зародившаяся из народных движений, не отделялась от народа. Напротив того, благодаря своим округам, отделам, секциям, состав­лявшим органы народного самоуправления, она оставалась народ­ным учреждением; это-то и дало сельским и городским общинам их революционную силу.
Так как организация и жизнь округов (districts) и отделов (sections) лучше всего известна для Парижа, то мы будем говорить именно о парижских округах и секциях, тем более что жизнь лю­бой из парижских секций дает уже представление о жизни тысячи провинциальных коммун.
Как только началась революция, а в особенности как только события, предшествовавшие 14 июля 1789 г., пробудили самодея­тельность парижского населения, народ со свойственным ему рево­люционно-организаторским духом, почувствовав серьезность пред­стоявшей борьбы, начал создавать прочные организации ввиду этой борьбы.
Для выборов в Собрание Париж был разделен на 60 округов, которые назначали избирателей второй степени, т. е. выборщиков. После выборов эти собрания округов должны были разойтись, но они не разошлись, и, мало-помалу присваивая себе обязанности, прежде принадлежавшие полиции, суду или различным ми­нистерствам старого порядка, они превратились в постоянные, не­обходимые органы городской жизни.
Этим самым они заставили признать свое право на существо­вание; и в тот момент, когда в первой половине июля весь Париж заволновался, округа занялись немедленно вооружением народа и вообще стали действовать как самостоятельные революционные власти. Постоянный комитет, составившийся в городской ратуше из влиятельной буржуазии (см. гл. XII), увидал себя вынужден­ным созвать округа и совещаться с ними. Округа же проявили большую энергию в вооружении народа, в составлении национальной гвардии и в особенности в подготовлении Парижа к сопротив­лению на случай вооруженного нападения со стороны Версаля.
После взятия Бастилии округа стали уже действовать как офи­циальные органы городского управления. Каждый округ избирал для заведования своими делами особый гражданский комитет, со­стоявший из 16—24 членов. Впрочем, как очень верно заметил Сигизмунд Лакруа в своем введении к первому тому изданных им актов Парижской коммуны*, каждый округ устраивался, «как сам того желал». Во внутренней организации округов было даже боль­шое разнообразие. Один из округов, говорит Лакруа, «опережая желания Национального собрания относительно организации пра­восудия, сам стал избирать своих мировых судей (jugesdepaixetdeconciliation)». Для сношений друг с другом округа «создали свое центральное бюро, в котором делегаты, назначавшиеся специально для каждого дела, встречались и обменивались своими сообще­ниями». Таким образом возникала первая попытка коммуны, соста­вившейся снизу вверх из федерации окружных организаций, воз­никших революционным путем по инициативе народа. Революцион­ная коммуна 10 августа 1792 г. намечалась уже с этих пор. В де­кабре 1789 г. делегаты округов уже сделали попытку образовать в здании архиепископства свой особый центральный комитет.
* Actes de la commune de Paris pendant la Revolution. Publ. et annot. Par S. Lacroix. v. 1—15. Paris, 1894—1904, v. 1, p. VII.
Этими округами и пользовались Дантон, Марат и другие*, чтобы вдохнуть в народные массы дух протеста; а сами массы привыкали таким путем обходиться без представительных учреж­дений и управлять делами непосредственно сами**.
* ПреимущественночленыКлубакордельеров.
** Actes de la commune..., v. 3, p. 625. — Особеннопрекраснаработа: Mellie Е. Les sections de Paris pendant la Revolution (21 mai 1790 — 19 vendemiaire an IV). Paris, 1898, p. 9.
Тотчас же после взятия Бастилии округа поручили своим депу­татам подготовить вместе с мэром Парижа Байи план муниципаль­ной организации с тем, чтобы он был представлен затем на обсуж­дение самих округов. А пока они действовали, как находили нуж­ным, и сами постепенно расширяли круг своей деятельности.
Когда Национальное собрание принялось за обсуждение муни­ципального закона, оно повело это дело, как и следовало ожидать от такого разнородного по составу учреждения, с подобающей медленностью. «Прошло два месяца, — говорит Лакруа, — а пер­вый параграф нового плана городского устройства еще не был на­писан»*. Понятно, что «эта медлительность показалась округам подозрительной», и с этого времени у некоторой части парижан стала проявляться все более и более резко выраженная враждеб­ность к официальному Собранию представителей коммуны. Но что особенно следует отметить — это то, что, стараясь придать город­скому управлению известную законную форму, округа вместе с тем сохраняли свою собственную независимость. Они искали единства действий не в подчинении округов какому-нибудь центральному комитету, а в федеративном союзе.
* Actes de la commune de Paris, v. 2, p, XIV.
«Настроение округов... характеризуется одновременно сильным сознанием коммунального единства и не менее сильным стремле­нием к самоуправлению, — говорит Лакруа*. — Париж не хочет быть федерацией из 60 республик, произвольно выкроенных на его территории; коммуна едина, она состоит из совокупности всех округов... Нельзя указать ни одного округа, который захотел бы жить отдельно от остальных... Но рядом с этим не подлежащим спору принципом проявляется еще и другой... а именно: коммуна должна издавать свои законы и управлять собой сама по возмож­ности непосредственно; ее представительное правление должно быть низведено до минимума; все, что коммуна может делать не­посредственно, должно быть решаемо ею самой, без всяких посред­ников, без делегатов; или же делегатами, роль которых сводится к роли уполномоченных для специальной цели, действующих под непрестанным контролем пославших их... в конце же концов право издавать законы и вести администрацию общинных дел принад­лежит самим округам, т. е. общему собранию всех граждан дан­ного округа».
* Actes de la commune de Paris, v. 2, p. XIV, XV.
Мы видим из этого, что анархические начала, провозглашен­ные в Англии несколько лет спустя Годвином, существовали уже в 1789 г. и что источником их были не теоретические измышления, а самые факты Великой революции.
Мало того, Лакруа отмечает один поразительный факт, пока­зывающий, насколько округа понимали, в чем они отличаются от муниципалитета, и как они не допускали со стороны последнего ни­каких посягательств на свои права. Когда 30 ноября 1789 г. Бриссо (будущий жирондист) предложил, чтобы Национальное собрание вместе с комитетом, который был избран Собранием представите­лей коммуны (Постоянный комитет 12 июля 1789 г.), выработало для Парижа муниципальную конституцию, округа тотчас же вос­противились этому. Ничто не должно быть сделано, заявляли они, помимо прямого утверждения самими округами*. От плана Бриссо Национальное собрание вынуждено было отказаться. Точно так же позднее, в апреле 1790 г., когда Национальное собрание начало обсуждать муниципальный закон, ему предстоял выбор между двумя проектами: один проект шел от вольного и независимого собрания представителей округов, заседавшего в архиепископстве; он был принят большинством округов и был подписан Байи; другой же шел от официальных представителей коммуны и его поддер­живали лишь несколько округов. И Национальное собрание вы­нуждено было высказаться за первый.
* Ibid., p. IV.
Нечего и говорить, что округа далеко не ограничивались одними чисто городскими делами. Они принимали участие в обсуждении всех крупных политических вопросов, волновавших Францию. Ко­ролевское veto, повелительный наказ депутатам, помощь бедным, еврейский вопрос, вопрос об избирательном цензе (см. гл. XXI) — все это обсуждалось округами. По поводу избирательного ценза округа сами взяли на себя почин обсуждения этого вопроса. Они созывали друг друга, выбирали комитеты. «Они постановляли свои решения», — пишет Лакруа, — и, не считаясь нисколько с офици­альными представителями Коммуны, они отправились 8 февраля (1790 г.) прямо в Национальное собрание и подали ему первый адрес Парижской коммуны, представленный ее секциями. Это была самостоятельная демонстрация со стороны округов, устроенная помимо всякого официального представительства с целью поддер­жать предложение, внесенное в Национальное собрание Робеспье­ром против ценза*.
* Ibid, v. 3, р. XII, XIII.
Еще замечательнее то, что провинциальные города начинали входить по всевозможным делам в прямые сношения с Парижской коммуной. Таким образом проявлялось стремление установить между городами и деревнями Франции прямую связь помимо об­щенационального парламента — стремление, так ясно выступившее впоследствии. Легко представить себе, какую силу придал рево­люции этот независимый способ действия городских и сельских общин.
Изучая историю этого движения, невольно спрашиваешь себя: «Откуда взялись у населения Парижа и многих других городов и городков, особенно в восточной Франции, такие организационные способности?» Они, очевидно, сохранились со времен средневеко­вых независимых или полунезависимых городов-республик, с их концами (секторами), улицами и гильдиями, пользовавшимися тогда широким самоуправлением; причем этот дух и предания о нем сохранялись до некоторой степени, несмотря на все усилия королев­ской власти вытравить этот дух*.
* О средневековых городах-республиках читатель найдет интересные данные в моей книге «Взаимная помощь как фактор эволюции». В России эти следы, к сожалению, исчезли, так как уничтожение независимых городов-народоправств началось уже в XIII в., с монгольского нашествия. Они продержались до XV в. только в Новгороде. Пскове, их пригородах и их северо-восточных колониях (Вятка и др.).
Особенно проявились влияние округов и их организаторские способности в таком существенном вопросе, как продажа имуществ духовенства. Закон предписал конфискацию этих имуществ государством и продажу их в пользу нации; но он не указал никакого практического пути к осуществлению конфискации и продажи имуществ. Тогда парижские округа предложили свои услуги в качестве посредников по продаже этих имуществ и пригласили все другие городские управления Франции последовать их примеру. Этим и создалась возможность практического приложения закона.
Издатель актов коммуны Лакруа рассказывает, как взялись за дело округа, чтобы Национальное собрание поручило им выпол­нить эту важную задачу. «Кто говорил и действовал от имени ве­ликого целого. Парижской коммуны? — спрашивает он. — Во-первых, бюро города, подавшие самую мысль; затем — округа, кото­рые одобрили ее и, одобрив ее, приняли на себя роль городского совета в деле ее осуществления: вступили непосредственно в пере­говоры с государством, т. е. с Национальным собранием, и, нако­нец, непосредственно осуществили предполагавшуюся покупку иму­ществ, все это вопреки формальному декрету, но с согласия вер­ховного (Национального) собрания».
Интереснее всего то, что, раз взявшись за это дело, округа отстранили от него как слишком устаревшее для серьезного дела собрание представителей Парижской коммуны. Они отстранили также два раза городской совет, пожелавший вмешиваться в эти продажи. Округа, говорит Лакруа, «предпочли составить ввиду этой специальной цели особое собрание из 60 делегатов, по одному от каждого округа, и маленький исполнительный совет из 12 чле­нов, избранных из числа этих 60»*.
* Actes de la commune de Paris, v. 4, p. XIX.
Поступая таким образом, и так же поступили бы теперь анар­хисты, парижские округа положили начало новой общественной организации, снизу вверх, основанной на началах свободы*.
* Лакруа подробно рассказывает об этом деле в введении к четвертому тому актов Коммуны. Я не могу удержаться, однако, чтобы не привести здесь следующие слова адреса, поданного Национальному собранию депутатами 60 секций Парижа относительно приобретения от лица коммуны нацио­нальных имуществ. Члены городского совета хотели взять на себя роль секций в этой покупке; но секции запротестовали и высказали следующую, вполне верную мысль относительно народного представительства: «Воз­можно ли, чтобы приобретение, сделанное самой коммуной посредством комиссаров, специально назначенных для этой цели, было менее законно, чем если бы оно было сделано общими представителями Франции… Разве тот принцип, что функции уполномоченного кончаются в присут­ствии уполномочившего его, больше не признается?». Прекрасные и вер­ные слова, к несчастью, забытые теперь ради разных ходячих измышле­ний — фикций — о роли правительства.
В 1790 г., в то время когда политическая реакция все более и более усиливалась (см. ниже), парижские округа, наоборот, при­обретали на ход дел все большее и большее революционное влия­ние. Пока Собрание подкапывалось понемногу под королевскую власть, округа, а затем секции Парижа расширяли мало-помалу круг своей деятельности в народе. И вместе с тем они закрепляли союз между Парижем и провинцией и подготовляли почву для ре­волюционной Коммуны десятого августа.
«Муниципальная история, — говорит Лакруа, — происходит вне официальных Собраний. Самые важные акты коммунальной жизни, политической и административной, совершаются округами: про­дажа национальных имуществ ведется, как того пожелали округа, через посредство их особых комиссаров; федерация всей француз­ской нации подготовляется собранием делегатов, получивших от своих округов специальные полномочия... Праздник Федерации 14 июля 1790 г. устраивается исключительно и непосредственно самими округами»; причем в данном случае их органом послужило собрание депутатов секций, специально избранных ради установле­ния федеративного договора*.
* Actes de la commune de Paris, v. 1, р. II, IV, 729 (note).
Обыкновенно думают, что представителем национального един­ства было Национальное собрание. А между тем, когда возникла мысль о празднике Федерации, политики, как заметил еще Мишле, пришли в ужас при виде этой массы людей, стекавшихся на праздник в Париж со всех концов Франции. Для того чтобы Национальное собрание дало свое согласие, нужно было, чтобы в него силой вломилась Парижская коммуна. «Собрание волей-неволей должно было дать свое согласие».
Но еще важнее то, что это движение, зародившееся вначале, по верному замечанию Бюше и Ру, из потребности обеспечить продо­вольствие населению Парижа и защититься от опасности иностран­ного вторжения, т. е. отчасти из задач местной администрации, приняло в секциях* характер общей конфедерации всего француз­ского народа, в которой участвовали представители всех волостей и департаментов Франции и всех полков ее войска! Округа, т. е. органы, созданные для индивидуализации, для проявления само­бытности различных кварталов Парижа, стали, таким образом, орудиями федеративного объединения всей нации и выразителями ее общего порыва на защиту родины против германского втор­жения.
* Ibid., 1е serie, v. 6, p. 273 et suiv.
XXV
ПАРИЖСКИЕ СЕКЦИИ ПРИ НОВОМ, МУНИЦИПАЛЬНОМ ЗАКОНЕ
Вера в необходимость полной зависимости граждан по отно­шению к централизованному государству до того владеет людьми в настоящее время, что представления о независимости общин (слово «автономия» было бы недостаточно), которые признавались в 1789 г., теперь кажутся нам даже странными. Поэтому один из французских писателей, занимавшихся этим вопросом, Л. Фубер*, совершенно прав, когда, говоря о плане муниципальной организа­ции, принятом Национальным собранием, замечает: «Наши поня­тия так изменились, что теперь предложение того плана показа­лось бы нам актом революционным, даже анархическим»; между тем как парижане, привыкшие с 14 июля 1789 г. к очень большой независимости в своих округах, не были удовлетворены этим за­коном.
* Foubert L. L'idee autonomiste dans les districts de Paris en 1789 et 1790. - La Revolution francaise, 1895, v. 28, p. 141 et suiv.
Точное разграничение областей управления, которому придают теперь такое значение, казалось тогда и парижанам, а отчасти и некоторым законодателям, заседавшим в Собрании, вопросом праздным и опасным для свободы. Подобно тому как Прудон го­ворил: «Коммуна будет всем или ничем», — парижские округа не понимали, как может коммуна не быть всем. «Коммуна, — говорили они, — есть общество людей, сообща владеющих известной собст­венностью, живущих вместе в пределах одного ограниченного про­странства и имеющих все, вместе взятые, те же права, что и каж­дый гражданин». Исходя из этого определения, они говорили, что Парижская коммуна, как всякий другой гражданин, имеет право «свободы, собственности, безопасности и сопротивления угнете­нию», а следовательно, может располагать своими имуществами, а также заботиться об управлении ими, о личной безопасности своих граждан, о полиции, о военной силе, о самозащите от внеш­них врагов — одним словом, обо всем. Коммуна фактически вер­ховна (souveraine) на своей территории, и это — единственное усло­вие, обеспечивающее ей свободу.
Мало того. В третьей части введения к муниципальному закону, изданному в мае 1790 г., устанавливается одно начало, которое даже плохо понимается в наше время, хотя тогда оно ценилось очень высоко. Это — право управлять своими делами непосредст­венно, без посредников (gouvernementdirect). «Парижская ком­муна, — говорится в этом параграфе, — ввиду того, что она свободна и имеет право пользоваться всеми своими правами и всей своей властью, всегда пользуется ими сама, по возможности непосредственно и по возможности обходясь без делегатов». Иными словами, Парижская коммуна должна быть не управляемым государством, а народом, который сам управляет собой по возможности, без всяких посредников, без всяких господ. Верховной властью во всем, что касается жителей Парижа, должно быть не собрание выборных членов общинного совета, а общее собрание секции (отдела), «непрерывно заседающее» (enpermanence), т. е. имеющее всегда право собираться без особого разрешения свыше. И если секции по взаимному соглашению решают подчиниться в общих вопросах мнению большинства секций, то этим они вовсе не отказываются от права вступать между собой в федеративную связь по взаимным симпатиям, посещать соседние секции с целью повлиять на них и всегда стремиться к достижению единогласного решения по всякому вопросу. Постоянное существование общих собраний секций должно, по их мнению, способствовать политическому воспитанию граждан; именно оно дает им возможность в случае надобности «сознательно избирать тех, чье усердие и ум они смогут заметить и оценить» (секция Матюренов)*.
* Ibid., p. 155.
Постоянно заседающая секция, другими словами — всегда от­крытое вече, представляет, по их мнению, единственное средство обеспечить себе честное и разумное управление.
Наконец, замечает Фубер, в секциях всегда царит недоверие ко всякой исполнительной власти. «Тот, кто исполняет, имеет в своих руках силу и неизбежно будет злоупотреблять ею». «Это была также мысль Монтескье и Руссо», — прибавляет Фубер, и с ней мы вполне согласны.
Понятно, какую силу должен был придать революции такой взгляд на общественные дела, тем более что к нему присоедини­лось еще и другое соображение, на которое также указывает Фу­бер. «Революционное движение, — пишет он, — было направлено столько же против централизации, как и против деспотизма». Французский народ понял, по-видимому, уже в начале революции, что громадные преобразования, стоящие перед ним, как и насущ­ные задачи, не могут быть выполнены ни всеобщим парламентом, ни какой-либо центральной силой; что они должны быть делом сил местных; а эти последние для того, чтобы проявиться вполне, должны пользоваться широкой свободой.
Быть может, он думал также, что освобождение, завоевание свободы должно начаться с каждой деревни, с каждого города и что тогда таким завоеванием облегчится задача ограничения коро­левской власти.
Национальное собрание старалось, конечно, всеми средствами ослабить силу округов и подчинить их опеке городского управле­ния, которое держало бы их под своим контролем. Муниципальный закон 27 мая — 27 июня 1790 прежде всего упразднил округа. Он хотел положить конец этим очагам революции и ради этого ввел новое деление Парижа на 48 секций, или отделов, и дал од­ним только активным гражданам, платившим известный налог, право участвовать в избирательных и административных собраниях этих отделов.
Но как ни старался закон ограничить секции, постановив, что они не должны заниматься на своих собраниях «никаким другим делом, кроме выборов и принесения гражданской присяги» (от­дел. I, статья 11), ему не подчинялись. За год успели уже соз­даться известные привычки, пробиты были известные пути и сек­ции продолжали действовать так же, как раньше действовали округа.
Впрочем и сам муниципальный закон должен был уступить секциям те административные обязанности, которые были уже захвачены старыми округами. Мы находим поэтому в новом законе тех же 16 выборных комиссаров, что и раньше, и они должны нести не только разного рода полицейские и даже судебные обязанности, но администрация департамента может также поручать им «раз­верстку налогов в пределах их секций» (отдел IV, статья 12). Кроме того, хотя Учредительное собрание и отменило «непрерыв­ность» заседаний, т. е. постоянное право секций собираться, не ожидая специального созыва, но ему тем не менее пришлось при­знать за ними право устраивать общие собрания, как только этого потребуют 50 активных граждан*.
* Дантон отлично понял всю важность сохранения за секциями прав, кото­рыми округа завладели в первый год революции; вот почему в «общем уставе Парижской коммуны» (ReglementgeneralpourlaCommunedeParis), выработанном депутатами секций, собравшимися в архиепископстве, отчасти под влиянием Дантона и принятом 7 апреля 1790 г. 40 округами, упразд­нялся даже общий совет коммуны. Решение вопросов предоставлялось гра­жданам, собравшимся в секциях, за которыми оставлялось право «непре­рывности» заседаний. Наоборот, в «муниципальном плане» Кондорсе — будущего жирондиста, оставшегося верным началам представительной си­стемы, коммуна воплощалась в избранном генеральном совете, которому были предоставлены все права (ActesdelacommunedeParis, 2е serie, v. 1, p. XIII).
Этого было достаточно, и секции не преминули этим восполь­зоваться. Через месяц после водворения нового муниципалитета, Дантон и Байи уже явились в Национальное собрание от имени 43 секций (из 48) с требованием немедленного удаления минист­ров и предания их суду нации.
Секции, таким образом, не отказались от своих верховных прав. Хотя эти права были отняты у них законом, они продолжали ревностно охранять и громко провозглашать эти права. Требование секций об удалении министров, конечно, не имело муниципального характера, но они действовали, они работали, они строили новое общество и в данном случае с законом не справлялись. Надо ска­зать и то, что значение секций вследствие различных обществен­ных обязанностей, принятых ими на себя и выполняемых ими (см. ниже), было уже так велико, что Национальное собрание не могло не выслушать их и ответило в доброжелательном тоне.
То же самое произошло и с другим пунктом муниципального закона 1789 г., которым муниципалитеты вполне подчинялись «ад­министрации департамента и уезда во всех тех обязанностях, ко­торые им приходится выполнять по поручению общего управле­ния» (статья 55). Ни секции, ни действовавшая через их посред­ство Парижская коммуна, ни провинциальные коммуны не подчи­нились этому пункту. Они просто не обращали на него внимания и продолжали сохранять за собой власть.
Вообще после упразднения парижских округов секции мало-помалу в свою очередь стали очагами революции; и если их дея­тельность несколько ослабела в период реакции 1790 и 1791 гг., то, как мы увидим дальше, именно они разбудили Париж в 1792г. и подготовили революционную коммуну Десятого августа.
Каждая секция, как мы уже упомянули, избирала на основании нового закона от 21 мая 1790 г. 16 комиссаров, составлявших гражданские комитеты; и эти комитеты, которым вначале были даны одни полицейские обязанности, не переставали в течение всей революции расширять свои полномочия во всех направлениях. Так, в сентябре 1790 г. Собранию пришлось признать за секциями право, которое, как мы видели, еще в августе 1789 г. признало за собой городское управление Страсбурга, — право назначать миро­вых судей и их помощников, а также судей для соглашений в тор­говых и промышленных спорах (prud'hommes). Этим правом сек­ции пользовались вплоть до водворения якобинского правитель­ства, т. е. до 4 декабря 1793 г.
С другой стороны, эти же самые гражданские комитеты сек­ций взяли в свои руки в конце 1790 г. после упорной борьбы за­ведование делами благотворительных комитетов, а также и право очень существенное — наблюдать за общественной благотворитель­ностью и организовывать ее. Это дало им возможность заменить благотворительные мастерские старого порядка новыми «мастерс­кими для помощи» под управлением самих секций. Впоследствии секции сделали в этом направлении очень много. По мере того как социальные идеи революции развивались, развивались и сек­ции. Мало-помалу они взяли на себя доставку одежды, белья и обуви для войска, организовали помол зерна и т. д., так что в 1793 г. всякий гражданин и всякая гражданка, живущие в дан­ной секции, могли явиться в соответственную мастерскую и получить там работу*. Позднее из этих первых опытов возникла бо­лее обширная организация и во II году Республики (1793—1794) секции уже делали попытки заместить администрацию, занимав­шуюся обмундированием войска, и торговцев-предпринимателей**.
* Mellie Е. Les sections de Paris, p. 289.
** В июне 1793 г., говорит Мелье, секция Финистер организовала работу по поставке одежды для войска так, что «каждый гражданин и каждая гражданка, живущие в области секции, представив (в удостоверение места жительства) свидетельство от домовладельца, могли явиться в мастерскую и получить работу» (Ibid.). В августе 1793 г. Конвент старался сосредо­точить поставку одежды для армии в руках своей администрации, но и она должна была распределять работу между различными секциями согласно их потребностям. Это подало повод жалобам, и тогда (в конце августа) распределение работы было поставлено под контроль комиссаров, назна­чаемых секциями. «Совершенно новая организация возникла из этого, — говорит Мелье. — Секции совершенно заместили предпринимателей и адми­нистрацию поставки одежды. Эти (распределительные) бюро, открытые в самых бедных кварталах, стали мастерскими секций; а так как они были под их рукой, то не было нужды в посредниках». Из документов, слу­чайно сохранившихся в одной секции (вследствие возникшего спора), видно следующее: «Таким образом секция назначает и смещает комиссаров, управляющих мастерской, определяет их жалованье, назначает цену изго­товленных вещей так, чтобы не было никакого барыша, лишь бы покрыть расходы по магазину, принимает жалобы... одним словом, является пол­ным хозяином предприятия, за которым она наблюдает, проверяет счеты и оплачивает расходы» (Ibid., p. 290—295). С наступлением реакции после падения Робеспьера всему этому, конечно, был положен конец. Декретом 13 июня 1795 г. снабжение войска одеждой было отнято у Парижской коммуны.
Таким образом, право на труд, которого требовало в 1848 г. рабочее население больших городов Франции, было не чем иным, как отголоском того, что уже вводилось в Париже во время Вели­кой революции, но вводилось как нечто организованное снизу, а не сверху, как того хотели во время революции 1848 г. Луи Блан, Видаль и другие, заседавшие в Люксембурге государственники.
Мало того, секции не только наблюдали во все время револю­ции за подвозом и продажей хлеба, за ценами на предметы пер­вой необходимости и за соблюдением закона о максимальных це­нах, когда этот закон был введен, но некоторые из них, кроме того, взяли на себя почин обработки находившихся вокруг Парижа пу­стырей с целью помочь развитием огородничества увеличению зе­мледельческой производительности страны.
Все это, может быть, покажется очень мелочным для тех, кто видит в революции только выстрелы и баррикады; но именно сво­ему вмешательству в ежедневные мелочи жизни рабочих и всего города парижские секции обязаны были развитием своей полити­ческой и революционной силы.
Но не будем забегать вперед. Вернемся к рассказу о событиях. С парижскими секциями мы еще встретимся, когда будем говорить о коммуне десятого августа.
XXVI
ЗАДЕРЖКИ В УНИЧТОЖЕНИИ ФЕОДАЛЬНЫХ ПРАВ
По мере того как революция шла вперед, те два течения, о ко­торых мы говорили вначале — течение народное и течение буржу­азное — обозначались все яснее и яснее, особенно в вопросах эко­номических.
Народ стремился к уничтожению феодального строя. Он страстно желал равенства вместе со свободой. Видя, как медленно велась даже борьба с королем и духовенством, он терял терпение и старался довести революцию до конца. Предвидя, что силы ре­волюционного порыва рано или поздно истощатся, народ пытался сделать окончательно невозможным возвращение помещичьего ига, королевского деспотизма, феодального порядка и царства богачей и духовенства. Для этого он хотел по крайней мере в большей по­ловине Франции возврата земли народу, земельных законов, ко­торые бы дали возможность каждому обрабатывать столько земли, сколько он может сам возделывать, и законов, уравнивающих бо­гатых и бедных в гражданских правах.
И вот народ восставал, когда его заставляли платить деся­тину, и силой захватывал власть в городах и деревнях, чтобы вос­пользоваться ею против привилегированных классов — дворян­ства и духовенства. Одним словом, он поддерживал революцион­ное брожение в целой половине Франции, а в Париже зорко наблюдал за законодателями с высоты трибун Собрания, в клубах и в секциях.
Наконец, когда приходилось бороться с королевской властью силой, он организовался для восстания и 14 июля 1789 и 10 августа 1792 г. боролся с оружием в руках.
Со своей стороны буржуазия, как мы видели, упорно работала над «завоеванием власти» (самое выражение было пущено в ход уже тогда). По мере того как власть короля и двора разрушалась и падала под тяжестью общего презрения, буржуазия овладевала этой властью и создавала для нее прочные основания в провин­циях. Вместе с тем она обеспечивала себе возможность обогаще­ния в настоящем и в будущем.
Если в некоторых местностях главная доля имуществ, отобран­ных у эмигрантов и духовенства, перешла мелкими участками в руки бедняков, как это видно по крайней мере из исследований проф. Лучицкого*, то в других местностях огромная доля этих имуществ пошла на обогащение буржуазии. Вместе с тем всевоз­можные финансовые спекуляции положили основание целому ряду крупных состояний в среде третьего сословия.
* См. работы Лучицкого в Известиях Киевского университета.
Но что в особенности хорошо узнала просвещенная буржуазия (ее научил этому пример революции 1648 г. в Англии) — это то, что теперь пришла ее очередь завладеть правительством Франции и что тот класс, который будет стоять у власти, будет иметь воз­можность наживаться. Это было тем более возможно, что деятель­ности государства предстояло громадное расширение благодаря образованию многочисленной постоянной армии и переустройства народного образования, правосудия, налогов и т. д. Английская революция уже показала это на деле.
Понятно, что при таких условиях пропасть между буржуазией и народом во Франции должна была все более и более расши­ряться. Буржуазия стремилась к революции и толкала к ней народ только до тех пор, пока не увидела, что дело «завоевания власти» уже заканчивается в ее пользу. Народ же искал в революции средства освободиться от двойного гнета — нужды и политического бесправия.
На одной стороне оказались, таким образом, те, кого «государ­ственные люди», «люди порядка» называли уже тогда «анархи­стами», и с ними несколько поддерживавших их человек из бур­жуазии — большей частью члены Клуба кордельеров и некоторые члены Клуба якобинцев. Что же касается до «государственных лю­дей» и «защитников имуществ», как говорили тогда, то их точной выразительницей была та политическая партия, которая впослед­ствии получила название жирондистов, т. е. партия политиков, группировавшихся в 1792 г. вокруг Бриссо и министра Ролана.
Мы уже говорили в гл. XV о том, к чему сводилась так назы­ваемая отмена феодальных прав в ночь на 4 августа и каковы были постановления, принятые Собранием между 5 и 11 августа; посмотрим теперь на дальнейшее развитие этого законодательства в 1790 и 1791 гг.
Но ввиду того, что вопрос о феодальных правах — главный вопрос революции и что он был разрешен только в 1793 г., после изгнания жирондистов из Конвента, мы вновь изложим вкратце, рискуя даже некоторыми повторениями, в чем заключались авгу­стовские законы 1789 г., а затем уже перейдем к тому, что было сделано в два последующих года. Это тем более необходимо, что, несмотря на то что отмена феодальных прав была главным делом Великой революции, по этому вопросу в исторической литературе царствует печальное смешение понятий. На этом вопросе произо­шли самые ожесточенные и кровопролитные столкновения повсе­местно в земледельческой Франции, а также и в Париже, в стенах палаты; и из всего, сделанного революцией, отмена феодальных прав оказалась самым прочным завоеванием, удержавшимся, несмотря на все дальнейшие превратности в политических судьбах Франции в течение XIX в. На этом следует остановиться.
Раньше 1789 г. те, кто стремился к обновлению общественного строя, были, несомненно, далеки от мысли, чтобы феодальные права могли быть вполне отменены. Даже об уничтожении зло­употреблений феодального строя думали немногие, и дело шло лишь о том, возможно ли, как выражался Неккер, «уменьшение особенных прав помещика». Вопрос об уничтожении феодальных прав был поставлен уже революцией.
«Всякая собственность без исключения останется неприкосно­венной, — вот слова, которые были вложены в уста короля при от­крытии Генеральных штатов, — и Его величество понимает под названием собственности десятину, чинш, ренту, обязательства фео­дальные и по отношению к помещику, и вообще все права и пре­рогативы (права классовые), полезные или почетные, связанные с землями и поместьями, принадлежащими частным лицам».
Никто из будущих революционеров не протестовал тогда про­тив такого понимания прав помещиков и землевладельцев.
«Но земледельческое население, — говорит Даллоз, извест­ный автор большого юридического словаря, которого никто не за­подозрит в революционном пристрастии, — земледельческое на­селение понимало обещанную свободу иначе; повсюду в деревнях началось восстание: крестьяне поджигали замки, уничтожали ар­хивы, записи платежей и повинностей и проч.; и в очень многих местностях помещики подписали отречение от своих прав» (Статья Феодализм)*.
* Dalioz М. D Jurisprudence generale du royaume. Repertoire methodique et alphabetique…, v. 1—44. Paris, 1845—1870, article «Feodalisme».
Тогда, при зареве крестьянского восстания, грозившего при­нять широкие размеры, произошло заседание 4 августа.
Национальное собрание издало, как мы видели, постановление, или, вернее, принципиальное заявление, в 1-м пункте которого го­ворилось:
«Национальное собрание совершенно отменяет феодальный строй».
Впечатление, произведенное этими словами, было громадно. Они потрясли Францию и Европу. Ночь 4 августа называли «Варфоломеевской ночью земельной собственности»*. Но на другой же день Собрание, как мы видели, одумалось. Рядом декретов, или, вернее, постановлений, от 5, 6, 8, 10 и 11 августа оно восстано­вило и поставило под покровительство конституции все, что было существенного в феодальных правах. Отказываясь за немногими исключениями от тех личных повинностей, которыми они пользовались, помещики тем более старательно закрепляли за собой все те, часто не менее чудовищные, права, которые можно было так или иначе изобразить в качестве взимания платежей за владение или пользование землей, — права реальные, по выражению законо­дателей (т. е. права на вещи, res — по-латыни вещь). Сюда вхо­дили не только разные виды поземельной аренды, но и всевоз­можные платежи деньгами и натурой, различные в различных местностях, установленные при отмене крепостного права и в то Время связанные с владением землей. Все эти платежи были за­несены в земельные записи (terriers—уставные грамоты) и часто продавались или уступались третьим лицам.
* Варфоломеевской ночью называют ночь 24 августа 1572 г., когда в цар­ствование Карла IX католики в Париже стали поголовно убивать проте­стантов.
Теперь все феодальные платежи всех наименований, а также и десятина духовенству, имевшие денежную ценность, были сохра­нены полностью. Крестьяне получили только право выкупа этих платежей, если когда-нибудь сойдутся в цене с помещиком. Соб­рание же не назначало ни срока для выкупа, ни размеров его.
В сущности, за исключением того факта, что первым пунктом постановлений 5—11 августа был поколеблен самый принцип фео­дальной собственности, все, что касалось платежей, считавшихся связанными с землей, осталось по-старому, и муниципалитетам было поручено образумить крестьян в случае, если бы они взду­мали не платить. Мы видели, с какой жестокостью некоторые из них принялись усмирять крестьян*.
* Эти факты, идущие вразрез с преувеличенными похвалами, которыми многие историки осыпают Национальное собрание, были изложены мной перво­начально в одной статье, написанной по поводу 100-летней годовщины Великой революции и помещенной в английском журнале «TheNineteenthCentury» в июне 1889 г., а затем в ряде статей в газете «LaRevolte» от 1892 до 1893 г., появившихся отдельной брошюрой в Париже под загла­вием «LaGrandeRevolution».
С того времени работы Саньяка (SagnacPh.La legislation civile de la Revolution francaise. 1789—1804. Essaid'histoiresociale, 1898) под­твердили мой взгляд. Впрочем, дело шло вовсе не о толковании фактов, а о самих фактах. Сами же факты даны законами. Чтобы убедиться в этом, стоит только обратиться к любому своду законов французского государ­ства, хотя бы к известному юридическому словарю Даллоза. Там приве­дены в подлинниках или в точном изложении все законы, касающиеся поземельной собственности, частной и общинной, которых мы не находим у историков Я нашел их в первый раз у Даллоза, и именно изучая эти тексты законов, мог понять смысл Великой революции Они даны также в других сборниках.
Мы видели также из приведенного выше примечания Джемса Гильома, что, придав своим августовским решениям характер про­стых постановлений (arretes), Собрание делало для них излишним утверждение королем. Но тем самым оно отнимало у них характер законов до тех пор, пока они не выльются в форму конституцион­ных декретов, и таким образом лишало их всякой обязательности. По закону ничего еще не было сделано.
Но и эти постановления показались помещикам и королю слишком крайними. Король старался выиграть время и затянуть обнародование их; 18 сентября он еще только обратился к Нацио­нальному собранию со своими «возражениями», приглашая Собра­ние одуматься; решился он на обнародование августовских поста­новлений только 6 октября, после того как женщины привезли его в Париж и отдали под надзор народа. Но тогда Собрание в свою очередь ничего не делало; оно обнародовало свои постановления только 3 ноября 1789 г., разослав их провинциальным парламентам (судебным учреждениям). В сущности, постановления 5—11 ав­густа никогда не были по-настоящему обнародованы.
Понятно поэтому, что крестьянские восстания должны были продолжаться. В докладе, представленном Собранию от имени Феодального комитета в феврале 1790 г. аббат Грегуар показал, что начиная с января крестьянское движение разгорелось с новой силой, распространяясь от востока к западу.
В Париже тем временем, начиная с 6 октября, реакция уже сде­лала, однако, значительные успехи; и когда под влиянием доклада Грегуара Национальное собрание принялось за рассмотрение фео­дальных прав, его законодательная работа уже оказалась проник­нутой реакционным духом. Оно «одумалось». Декреты, изданные им от 28 февраля до 5 марта и 18 июня 1790 г., вели уже к закреплению феодального порядка во всех его существенных чертах.
Таково было (как видно из документов того времени) и мне­ние тогдашних деятелей, стремившихся к уничтожению феода­лизма. О декретах 1790 г. они говорили, как о законах, восстановляющих феодализм.
Во-первых, в них сохранилось и подтвердилось различие между правами почетными, отнимавшимися без выкупа, и правами по­лезными, которые крестьяне должны были выкупать. Мало того, так как некоторые личные феодальные права были включены в число прав полезных, эти последние оказались «вполне отождест­вленными с простой земельной рентой и другими земельными пла­тежами»*. Права, которые были не чем иным, как насилием, как пережитком личной крепостной зависимости, и в силу такого своего происхождения должны были быть уничтожены без всякого вы­купа, ставились, таким образом, на один уровень с обязатель­ствами, вытекавшими из найма земли, из аренды.
* «Всякие почетные отличия, высшие положения и власть, связанные с фео­дальным строем, уничтожаются. Что же касается до тех полезных прав, которые будут существовать до выкупа, то они вполне отождествляются с простой земельной рентой и другими земельными платежами» (закон 24 февраля 1790 г., ст. 1, 1 отдела).
В случае неплатежа помещик, даже если он терял право «фео­дальной конфискации» имущества арендатора (saisiefeodale ст.6),мог прибегнуть к различным формам принуждения на основании общего закона. Это подтверждается в следующей же статье: «Фео­дальные и чиншевые права, — говорится там, — а также все пла­тежи за продажу, рента и другие платежи, подлежащие по своей природе выкупу, подчинены вплоть до выкупа правилам, установ­ленным в государстве различными существующими законами и обычаями».
Собрание пошло еще дальше. В заседании 27 февраля, согла­шаясь с мнением докладчика Мерлена, оно утвердило в применении к значительному числу случаев право мертвой руки. Оно постано­вило, что «поземельные права, которые из права мертвой руки были превращены в право чиншевое (tenurecensive), не представ­ляют собой больше права мертвой руки, а потому должны быть сохранены».
Буржуазия так крепко стояла за это наследие крепостного права, что в ст. 4 отдела III этого закона говорится, что «если право мертвой руки, вещное (reelle) или смешанное (mixte), было во время освобождения превращено в земельные обязательства или в платежи за право перехода земли из рук в руки, то эти обя­зательства продолжают существовать».
Вообще когда читаешь отчеты об обсуждении феодального за­кона в Национальном собрании, невольно возникает вопрос, не­ужели эти дебаты происходят в марте 1790 г., после взятия Басти­лии и после ночи 4 августа, а не в начале царствования Людовика XVI, — в 1775г.?
Так, 1 марта 1790 г. уничтожаются без выкупа некоторые платежи: за право разводить в избе огонь, держать собаку и т. д., — а также некоторые платежи при покупке и продаже крестьянами скота, хлеба и т. п. Но ведь, казалось бы, однако, что все эти платежи были уже отменены без выкупа еще в ночь 4 августа? Оказывается, однако, нет. По закону в 1790 г. еще в очень значительной части Франции крестьянин не имел права купить корову или продать свой хлеб, не уплатив известного на­лога помещику! Он не мог даже продать свой хлеб раньше поме­щика, который пользовался, таким образом, высокими ценами, сто­явшими обыкновенно до окончания молотьбы.
«Но, — скажет читатель, — наконец 1 марта 1790 г. эти пла­тежи были все-таки отменены вместе с теми, которые взимались помещиком за право пользования общественной печью, мельни­цей, прессом для выжимания виноградного сока и т. д.? Не то­ропитесь, однако, делать выводы. Да, они были отменены, но за исключением тех, относительно которых существовал когда-нибудь письменный договор между помещиком и крестьянской общиной или которые были признаны платой за какой-нибудь участок земли или в обмен на другой платеж.
Плати, крестьянин! Плати без конца и не пытайся выиграть время, потому что против тебя существует право «немедленного принуждения», от которого ты можешь спастись не иначе, как выиграв процесс в суде!
Трудно верится всему этому, но оно было так.
Вот, впрочем, самый текст 2-й статьи отдела III этого феодаль­ного закона. Он несколько длинен, но его стоит привести цели­ком, чтобы показать, в какой зависимости удерживал крестьян феодальный закон 24 февраля — 15 марта 1790 г.
«Ст. 2. Считаются подлежащими выкупу впредь до доказа­тельства противного (т. е. пока крестьянин не докажет по суду, что они уничтожены как личные платежи):
1. Все ежегодные платежи в пользу помещика деньгами, зерном, птицей, съестными припасами, продуктами земли, обозначае­мые под названием чинша (sens), сверхчинша (sur-cens), феодаль­ной, помещичьей или эмфитетической ренты, champart, tasque, agrier, soete, corvees reelles (барщины) и под всякими другими назва­ниями, которые уплачиваются или должны уплачиваться исклю­чительно собственником или владельцем земли до тех пор, пока он состоит ее собственником или владельцем и соответственно продолжительности его владения.
2. Все единовременные платежи (casuels), которые под назва­нием quint, requint, treizieme, lods et treizains, lods et ventes, mi-lods, rachats, venterolles, reliefs, relevoisons, plaids и под всякими другими названиями должны уплачиваться вследствие перехода из рук в руки собственности или права владения землей.
3. Платежи acarts, arriere-acart и другие им подобные, возник­шие при переходе земли от одного помещика к другому (dusalamutationdesci-devantseigneurs)».
С другой стороны, 9 марта Собрание отменило различные платежи за пользование дорогами, каналами и прочее, взимав­шиеся помещиками. Но затем оно тотчас же поспешило приба­вить:
«Тем не менее Национальное собрание не имеет в виду вклю­чить в число отмененных предыдущим пунктом установленных ак­цизных сборов... и т. д... а равно и тех сборов, упомянутых в предыдущей статье, на которые право было приобретено в каче­стве вознаграждения (dedommagement)».
Это значит вот что. Многие помещики продали или заложили свои права; иногда же при разделе наследства старший сын по­лучил землю или замок, а остальные, особенно же дочери, полу­чили в виде вознаграждения право взимать сборы с дорог, кана­лов и мостов. Так вот в подобных случаях все эти платежи, хо­тя и признавались несправедливыми, но остались нетронутыми, потому что их отмена была бы убытком для очень многих дворян­ских и буржуазных семей.
Подобные случаи встречаются в новом феодальном законе на каждом шагу. За каждой отменой следует какая-нибудь лазейка, сводящая отмену на нет. Вместе с тем создавались поводы для бесконечных процессов.
Только в одном вопросе чувствуется здесь дуновение револю­ции — это в вопросе о десятине духовенству. Так, мы находим заявление, что все формы десятины, духовной или «закреплен­ной» (т. е. проданной светским лицам), навсегда перестанут взи­маться с 1 января 1791 г. Впрочем, и здесь Собрание решило, что в 1790 г. десятина должна еще уплачиваться «полностью» кому следует.
Мало того. Собрание не забыло и карательных мер против тех, кто ослушается этих законов, и, приступив к обсуждению III части феодального закона, оно постановило:
«Никакой муниципалитет, никакая администрация округа или департамента не могут под угрозой признания их решения недей­ствительным, привлечения их к ответственности и взыскания с них убытков препятствовать взысканию тех платежей в пользу поме­щика, которые будут потребованы им под предлогом, что они считают эти платежи прямо или по смыслу закона уничтожен­ными без выкупа».
Со стороны уездных и департаментских властей такого «пот­ворства» бояться было нечего. Они всецело стояли за помещиков из дворянства и буржуазии. Но революционерам удалось завла­деть некоторыми муниципалитетами, особенно в восточной части Франции, и эти муниципалитеты нередко говорили крестьянам, что феодальные платежи отменены и, если помещик будет их тре­бовать, крестьяне могут не платить.
Теперь из боязни преследований и продажи их собственного имущества члены деревенских муниципалитетов ничего подобного не могли делать. Крестьянин должен был платить (а они должны были продавать его имущество), и ему оставалась одна надежда, что, быть может, если суд признает этот платеж необязательным, то выплаченная сумма впоследствии будет возвращена помещи­ком, если он не эмигрировал к немцам, в Кобленц.
Этим пунктом, как вполне верно замечает Саньяк, вводилось ужасное условие. Обязанность доказывать, что вносить те или другие феодальные платежи не следует, что они связаны с лич­ной зависимостью крестьянина, а не с землей, — эта трудная обязанность возлагалась на крестьянина. Если он не представлял такого доказательства, если он не мог его представить, а так и было в большинстве случаев, он должен был платить.
XXVII
ФЕОДАЛЬНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО 1790 г.
Итак, пользуясь временным затишьем крестьянских восстаний в начале зимы, Национальное собрание провело в марте 1790 г. законы, которыми создавалось в сущности новое законное осно­вание для феодальных помещичьих прав. Чтобы читатель не ду­мал, что такое мнение о мартовских законах — не более как наше личное их толкование, достаточно было бы привести текст самих законов или то, что о них говорил уже Даллоз. Но вот что ду­мает о них один современный автор — Ф. Саньяк, которого никто не заподозрит в санкюлотизме, хотя бы потому, что он считает безвозмездную отмену феодальных повинностей, произ­веденную впоследствии Конвентом, вредным и несправедливым «грабежом». Посмотрим же, какую оценку дает он мартовским за­конам 1790 г.
«Старое право, — говорит он, — всей своей тяжестью давит во всей деятельности Учредительного собрания на новое законода­тельство. Если крестьянин не желает больше платить чинш, сно­сить в помещичьи амбары часть своего урожая или бросать свое поле, чтобы работать на помещика, он должен доказать, что тре­бование помещика представляет собой насилие (узурпацию фео­дального происхождения)». Но если помещик пользовался каким бы то ни было правом в течение 40 лет, то каково бы ни было происхождение этого права при старом порядке, закон 15 марта узаконяет его. Самый факт владения уже достаточен. Нужды нет, что арендатор земли оспаривает именно законность этого вла­дения, он все-таки обязан платить. И если восставшие крестьяне заставили своего помещика отказаться в августе 1790 г. от неко­торых прав или если они сожгли его письменные документы, ему стоит только представить теперь доказательство своего владения в течение последних 30 лет, чтобы все его права были восстанов­лены*.
* Sagnac Ph. La legislation civile de la Revolution fransaise. Paris, 1898, p. 105—106.
Правда, что новые законы разрешали также крестьянину вы­куп аренды. Но «все эти мероприятия», говорит Саньяк, вполне «благоприятные для плательщика одних реальных повинностей*, обращались против него, потому что для него важно было пла­тить только то, что полагалось по закону, а ему приходилось за невозможностью доказать противное уплачивать и даже возвра­щать то, что представляло узурпацию»**.
* Droitsreels, т. е. в виде аренды за землю.
** Sagnac Ph.Op. cit., p. 120.
Иными словами, чтобы выкупить что бы то ни было, крестья­нину приходилось выкупать все: и земельные повинности, при­знанные законом, и личные повинности крепостного происхожде­ния, отмененные в законе.
Дальше мы читаем у того же автора при всей умеренности его оценки следующий строгий приговор:
«Система Учредительного собрания падает сама собой. Это собрание, состоявшее из помещиков и юристов и нисколько не же­лавшее, несмотря на данное им обещание, совершенно разрушить помещичье домениальное (крепостное) право, позаботилось сперва сохранить владельцам самые существенные права (т. е., как мы ви­дели, все права, которые имели действительную ценность), а по­том оно дошло в своем великодушии до того, что разрешило кре­стьянам выкуп. Но затем сейчас же сделало этот выкуп невоз­можным в действительности... Земледелец умолял о реформах, требовал их или, вернее, требовал признания революции, уже совершившейся, по его мнению, и (так он думал по крайней мере) запечатлевшейся уже в совершившихся фактах; законодатели же не давали ему ничего, кроме слов. Тогда он почувствовал, что помещики еще раз восторжествовали над ним»*. И, прибавим мы, продолжал бунтоваться.
* Sagnac Ph.Op. Cit., p. 120.
«Никогда еще ни один закон не вызывал такого негодования. Обе стороны точно поклялись не исполнять его»*.
* Ibid., p. 121.
Чувствуя за собой поддержку Собрания, помещики стали ожесточенно требовать платежа всех феодальных повинностей, ко­торые крестьяне уже считали навеки похороненными. Они требо­вали все недоимки, и судебные преследования тысячами возни­кали в деревнях.
С другой стороны, в некоторых местностях крестьяне, видя, что Собрание ничего не дает, продолжали вести войну с помещи­ками. Многие замки были разгромлены и сожжены; в других ме­стах крестьяне жгли только документы и поджигали или громили конторы финансовых прокуроров, судебных приставов и нотариу­сов. Притом восстания распространялись и на западную часть Франции. В Бретани в течение февраля 1790 г. было сожжено 37 помещичьих замков.
Когда декреты, изданные в феврале и марте 1790 г., стали известны в деревнях, крестьянская война против помещиков воз­горелась с новой силой и охватила такие местности, которые в пре­дыдущее лето еще не решались на восстание. На заседании 5 июня в Собрании было получено известие о бунте в Бурбон-Ланси и в провинции Шароле: там распространялись подложные декреты Собрания и выставлялось требование «аграрного закона» (т. е. уравнительного дележа земли). В заседании 2 июня читались доклады о серьезных восстаниях в Бурбонне, Ниверне и Берри. Несколько муниципалитетов провозгласили военное по­ложение; в некоторых местах были убитые и раненые. «Разбой­ники» появились в области Кампин и осаждали город Десиз. В Лимузене были тоже большие эксцессы: крестьяне требовали таксы на хлеб. «План завладеть землями, уже 120 лет тому назад закрепленными за помещиками, составляет один из пунктов их устава», — говорится в докладе. Речь идет, очевидно, о возвра­щении общинных земель, отнятых у общин помещиками.
При этом повсюду распространяются подложные указы На­ционального собрания. В марте и апреле 1790 г. в деревнях вы­пускаются такого рода декреты, приказывающие платить за хлеб не дороже одного су за фунт. Народная революция, таким об­разом, предвосхитила мысль Конвента и его закон о «макси­муме».
В августе народные восстания продолжаются. В городе Сент-Этьенн, в Форезе народ убивает одного из скупщиков и избирает новый муниципальный совет, который заставляет понизить цены на хлеб; но буржуазия вооружается и арестовывает 22 бунтов­щика. Ту же картину мы находим, впрочем, почти повсюду, не говоря уже о крупных движениях, как в Лионе и на юге.
Что же делает Собрание? Удовлетворяет ли оно требованиям крестьян? Спешит ли оно отменить без выкупа ненавистные кре­стьянину феодальные платежи, которые он вносит не иначе, как из-под палки?
Конечно, нет! Собрание издает, напротив того, свирепые за­коны против крестьян. 2 июня 1790 г. «Собрание, с глубоким прискорбием узнав о злоупотреблениях, произведенных шай­ками разбойников и воров» (читай — крестьян) в департаментах Шер, Ньевр и Аллье и распространившихся на департамент Коррез, принимает меры против «нарушителей порядка» и воз­лагает на общины круговую ответственность за произведенные насилия.
«Все те, — говорится в первом пункте этого закона, — кто бу­дет побуждать население городов и деревень к насильственным действиям против имений, владений и перешедших по наследству огороженных земель (clotured'heritages), против жизни и безопас­ности граждан, взимания налогов, свободной продажи и передви­жения жизненных припасов, объявляются врагами конституции, трудов Национального собрания, природы и короля. К ним будет применен закон военного времени»*.
* Moniteur, 1790, 6 juin.
Через несколько дней, 18 июня. Собрание издает новый дек­рет, еще более жестокий. Его стоит привести.
В первом пункте говорится, что все плательщики десятины, как светской, так и «закрепленной» (infeodee), должны «платить ее только в настоящем году, кому следует и сполна». Причем кре­стьяне, конечно, спрашивали себя, не будет ли, пожалуй, издан еще какой-нибудь закон, который велит платить еще год или два? А потому они больше ничего не платили.
На основании второй статьи «все обязанные платить часть своей жатвы (champart, terrier, agriercomptant) и другие платежи, уплачиваемые натурой и не отмененные без выкупа, обязаны в этот и следующие годы платить их обычным порядком, на основании декретов от 3 марта и 4 мая текущего года».
В статье третьей говорится, что никто не имеет права, ссы­лаясь на существование какого-нибудь спорного иска, отказы­ваться от платежа десятины, champart'a и проч.
Особенно воспрещается «нарушать порядок при взимании по­винностей». Если составятся скопища, муниципалитеты должны на основании указа 20—23 февраля принимать самые строгие меры.
Этот декрет от 20—23 февраля поразителен. Он предписы­вает муниципалитетам* провозглашать военное положение, как только где-нибудь возникнет какое-нибудь сборище. Если этого не будет сделано, то выборные должностные лица несут ответ­ственность за все убытки, которые потерпят собственники. И не только одни должностные лица: «все граждане, могущие содей­ствовать восстановлению общественного порядка, вся община не­сут ответственность за две трети убытков». Каждый гражданин имеет право требовать провозглашения военного положения; только этим он избавляет себя от ответственности.
* Деревенские муниципалитеты соответствовали нашим волостным правлениям но имелись в каждой деревне.
Этот декрет был бы еще хуже, если бы власть имущие не промахнулись и не сделали одной тактической ошибки. Взяв за образец английский закон, они хотели провести статью, позво­ляющую призывать войска или милицию и провозглашать в дан­ной местности «королевскую диктатуру». Буржуазия, однако, ис­пугалась этого и после долгих прений муниципалитетам было пре­доставлено право провозглашать военное положение и оказывать друг другу поддержку, не объявляя королевской диктатуры. Кроме того, сельские общины должны были отвечать за убытки, которые понесут помещики, если общины вовремя не употребят силы против крестьян, отказывающихся от платежа феодальных повинностей.
Все это законом 18 июня 1790 г. подтверждалось вновь. Все феодальные права, имевшие действительную ценность, все то, что посредством разных законнических ухищрений могло быть представлено как связанное с владением землей, должно было выпла­чиваться по-прежнему. А если кто-нибудь отказывался, ему гро­зили расстрелом и виселицей. Протестовать, даже на словах, про­тив феодальных повинностей было уже преступлением, за которое можно было поплатиться головой в случае провозглашения военного положения*.
* Во время этих прений Робеспьер высказал одну очень верную мысль, которую могут вспомнить при случае революционеры всех стран. Когда вокруг него старались как можно больше преувеличить ужасы крестьян­ского восстания, он воскликнул: «А я могу уверить, что никогда еще революция не стоила так мало крови и не представляла так мало жестокостей!» И действительно, кровопролитие началось только позже благодаря контрреволюции.
Вот в чем состояло наследие Учредительного собрания, о ко­тором нам рассказывают столько прекрасных вещей. Мало того, все осталось в таком же положении и при следующем, Законо­дательном, собрании, вплоть до 1792 г. Феодальными правами если и занимались законодатели, то только для установления не­которых условий выкупа, для жалоб на то, что крестьяне не хо­тят ничего выкупать (закон 3—9 мая 1790 г.), и для повторения угроз по адресу неплательщиков.
Февральские декреты 1790 г. — это все, что Учредительное собрание сделало для уничтожения возмутительного феодального строя. Только в июне 1793 г., т. е. уже после движения 31 мая против жирондистов (см. главу XLVI), удалось парижскому на­роду заставить «оздоровленный» Конвент провозгласить действи­тельную отмену феодальных повинностей.
Итак, запомним эти числа:
4 августа 1789 г. — отмена в принципе феодального строя и десятины; уничтожение «права мертвой руки» по отношению к личности крестьянина; уничтожение права охоты и поме­щичьего суда.
От 5 до 11 августа — частичное восстановление этого строя посредством постановлений, предписывающих выкуп всех фео­дальных повинностей, имеющих какую бы то ни было ценность
В конце 1789 г., а также в 1790 г. — походы городских муни­ципалитетов против восставших крестьян и казни их.
В феврале 1790 г. — доклад Феодального комитета, показы­вающий распространение крестьянского восстания.
В феврале, марте и июне 1790 г. — свирепые законы против крестьян, не платящих феодальных повинностей или пропове­дующих уничтожение их. Крестьянские восстания распространя­ются.
В июне 1791 г. — новое подтверждение тех же распоряжений. Реакция по всей линии. Но крестьянские восстания продол­жаются.
И, как мы увидим дальше, только в июне 1792 г., накануне нападения народа на дворец короля, и в августе 1792 г., после падения монархии, Собрание делает первые решительные шаги против феодальных прав.
Наконец, только в июле 1793 г., после изгнания жирондистов из Конвента, провозглашается полная отмена феодальных повин­ностей без выкупа.
Такова истинная картина революции*.
* Закон 24 февраля — 15 марта и вообще все феодальное законодательство Национального (Учредительного) собрания вызвали много протестов со сто­роны крестьян. Это законодательство очень хорошо разобрано у профессора И. Кареева (Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII века, с. 423—454 и приложения № 25—36). См. также: Doniol Н La Revolution francaise et la feodalite Paris 1874, p 104 et suiv.
Другой вопрос, тоже имевший для крестьян громадное значе­ние, был вопрос об общинных землях.
Повсюду, где только крестьяне чувствовали себя достаточно сильными (на востоке, на севере и на юго-востоке Франции), они пытались вернуть себе захватным порядком общинные земли, от­нятые у них с помощью государства (особенно со времени цар­ствования Людовика XIV в силу декрета 1669 г.), или обманом, или под предлогом задолженности общин. Помещики, священ­ники, монахи, деревенские и городские буржуа — все пользова­лись этими землями.
Но многие земли все еще оставались в общинном владении и окрестные буржуа с жадностью заглядывались на них. Законода­тельное собрание поспешило поэтому издать закон (1 августа 1791 г.), дозволявший продажу общинных земель частным лицам. Это равносильно было разрешению грабить эти земли. Действи­тельно, мирские сходы были тогда уничтожены, а деревенские общинные советы (деревенские муниципалитеты), заместившие собой сельский сход (в силу муниципального закона, проведен­ного Национальным собранием в декабре 1789 г.), состояли исключительно из нескольких человек, избранных из среды де­ревенской буржуазии одними активными гражданами, т. е. кре­стьянами побогаче, без всякого участия бедноты, безлошадных. Эти деревенские советы поспешили, конечно, где могли, пустить общинные земли в продажу, причем значительную часть их при­обрели по низкой цене местные деревенские кулаки.
Что же касается до всей массы бедного крестьянства, то она всеми силами противилась этому уничтожению общинной соб­ственности на землю, как противится теперь в России.
С другой стороны, все крестьяне вообще, как бедные, так и богатые, старались вернуть своим сельским обществам общинные земли, отнятые у них за последние 200 лет помещиками, мона­хами и буржуа: одни—в надежде поживиться частью этих земель, другие же — в надежде сохранить их для всей общины. Проявления всего этого были, конечно, бесконечно разнообразны соответственно разнообразию местных условий в разных частях Франции.
И вот этому-то стремлению крестьян вернуть себе отнятые у них общинные земли и Учредительное собрание, и следующее, т. е. Законодательное, собрание, и даже Конвент противились вплоть до июня 1793 г. Чтобы добиться этого возврата, понадо­билось арестовать и казнить короля (21 января 1793 г.) и из­гнать из Конвента жирондистов (31 мая — 2 июня 1793 г.).
Великой революции, как и всякой другой революции, требо­валось время для своего развития. Революции в один день не делаются.
XXVIII
ПРИОСТАНОВКА РЕВОЛЮЦИИ В 1790 г.
Мы видели, каково было экономическое положение крестьян­ства в 1790 г. Оно было таково, что если бы восстания не про­должались, несмотря на все усмирения, то крестьяне, хотя и освобожденные от личной крепостной зависимости, остались бы тем не менее под экономическим игом феодального строя.
Но помимо этого политическое дело освобождения точно так же оставалось в 1790 г. совершенно незаконченным. Даже самый исход начатого политического освобождения казался сомни­тельным.
Оправившись от первого страха, вызванного в 1790 г. нати­ском народа, двор, дворянство, богатые люди вообще и духовен­ство объединялись теперь, чтобы организовать дело реакции. И скоро они почувствовали себя настолько сильными и уверен­ными в поддержке, что стали изыскивать средства вполне пода­вить революцию и восстановить двор и дворянство во всех их прежних правах.
Все историки упоминают об этой реакции, но они не показы­вают всей ее глубины и ширины. В сущности же можно сказать, что начиная с лета 1790 г. до лета 1792 дело революции при­остановилось. Приходилось даже задавать себе вопрос: «Кто по­бедит? Революция или контрреволюция?» Коромысло весов ка­чалось между ними. И только ввиду такого безвыходного поло­жения революционные «вожди общественного мнения» решились, наконец, в июне 1792 г. еще раз обратиться к народу и призвать его к восстанию.
Нужно сказать, однако, что если Учредительное, а затем За­конодательное собрания противились отмене революционным путем феодальных прав и народной революции вообще, то, с дру­гой стороны, они сделали очень много в смысле уничтожения старого порядка. Они смело разрушали прочно организованную власть короля и двора и основывали политическое господство среднего сословия, овладевшего властью в государстве. И когда законодатели в этих двух собраниях стали выражать в форме законов новую конституцию третьего сословия, они оказались, нужно сознаться, людьми энергичными и понимавшими свое дело.
Они сумели в корне подорвать власть дворянства и найти выражение правам гражданина в буржуазной конституции. Они выработали такую организацию департаментов* и общин, кото­рая действительно могла представить из себя преграды прави­тельственному сосредоточению власти (централизации); и они постарались посредством изменений в законе о наследстве демо­кратизировать собственность, увеличивая число собственников.
* Департамент соответствовал русской губернии. Раньше этого Франция делилась на исторические провинции; закон 18—30 декабря 1789 г. раз делил Францию на 86 департаментов.
Они навсегда уничтожили политические различия между со­словиями: духовенством, дворянством и «третьим» сословием,— а для того времени это было дело громадное. Стоит только по­смотреть, с каким трудом дается это уравнение сословий в Герма­нии или в России. Они уничтожили дворянские титулы и существовавшие в то время бесчисленные привилегии и сумели найти более справедливые основания для распределения налогов. Они сумели избегнуть образования верхней Палаты, которая стала бы оплотом реакции. А законом об организации департа­ментов, муниципалитетов и общин (18—30 декабря 1789 г.) они необычайно облегчили дело революции, сильно ослабив в про­винции центральную власть и дав городам и общинам значи­тельную долю местной независимости и самоуправления.
Наконец, они отобрали у церкви ее богатства и тем уничто­жили ее силу и превратили членов духовенства в простых чинов­ников на службе у государства. Войско было преобразовано; суды — тоже, причем избрание судей было предоставлено народу. И во всем этом законодателям буржуазии удалось избегнуть слишком большой централизации. Словом, в отношении законо­дательства мы видим здесь дело умелых и энергичных людей, и вместе с тем мы находим известную долю республиканского де­мократизма и местной независимости, которую не умеют доста­точно оценить передовые партии нашего времени, проникнутые духом централизма, т. е. «единой власти» и «сосредоточения власти» в руках министерств.
И все-таки, несмотря на все эти законы, ничего еще не было сделано. Действительность не соответствовала теории, потому что и в этом состоит всегда ошибка тех, кто сам недостаточно близко знаком со способом действия правительственного меха­низма: между изданным законом и его практическим проведением в жизнь лежит еще целая пропасть.
Легко сказать: «Имущества духовенства перейдут в руки госу­дарства». Но как произойдет это в действительности? Кто, на­пример, явится в аббатство Сен-Бернар в Клерво и велит аббату и монахам удалиться? Кто выгонит их, если они не уйдут добро­вольно? Кто помешает им вернуться завтра же при поддержке всех богомолок соседних деревень и вновь начать отправлять службу в аббатстве? Кто организует раздел или хотя бы только продажу их земель? Кто, наконец, превратит прекрасное здание аббатства в приют для стариков, как это сделало впоследствии революционное правительство? Мы видели (гл. XXIV), что если бы парижские секции не взяли продажу имуществ духовен­ства в свои руки, закон об этой продаже даже не начал бы при­меняться на практике.
В 1790, 1791 и 1792 гг. старый порядок еще держался очень крепко и грозил при первом удобном случае вновь возродиться с некоторыми незначительными изменениями, точно так же как во времена Тьера и Мак-Магона в 1871—1878 г., после падения Наполеона III, каждую минуту грозила вновь возродиться на­полеоновская империя. Духовенство, дворянство, старое чиновни­чество, а главное — старый дух, старые привычки были тут под рукой, готовые поднять голову и запереть в тюрьму всякого, кто посмел опоясаться трехцветным шарфом. Они искали только удобного случая и умело подготовляли этот случай. К тому же новые департаментские директории (directoiresdedepartement, т. е. губернские управления), созданные революцией, но состоявшие из представителей более зажиточного класса, представляли собой го­товые рамки для восстановления старого строя. Это были оплоты контрреволюции.
Учредительное и Законодательное собрания издали целый ряд законов, ясностью и слогом которых восхищаются до сих пор, и тем не менее огромное большинство этих законов оставалось мерт­вой буквой. Известно, например, что больше двух третей основ­ных законов, изданных между 1789 и 1793 гг., никогда даже и не начали проводиться в жизнь.
Дело в том, что издать новый закон еще мало: почти всегда бывает нужно создать еще механизм, приспособленный для ис­полнения этого нового законодательства. И если оно хоть сколько-нибудь затрагивает установившиеся привилегии, то для прило­жения его к практике со всеми его последствиями приходится пустить в ход целую революционную организацию. К каким ничтожным результатам привели, например, все законы о даровом и обязательном обучении, изданные Конвентом! Они остались мертвой буквой.
Даже теперь, при существующей бюрократической концентра­ции и при целой армии новых чиновников, введенных в совре­менном государстве и сведенных к центру, к Парижу, мы видим, что для проведения в жизнь всякого нового закона, как бы ни­чтожно ни было его значение, требуются целые годы. Да и то, как часто в практическом приложении закон оказывается совер­шенно искаженным! Во время же Великой революции этого бю­рократического, чиновничьего механизма еще не существовало: чтобы развиться до теперешних размеров, ему потребовалось больше 50 лет.
Но при таких условиях как могли бы проводиться в жизнь законы, издаваемые Собранием, если бы революция фактически не осуществлялась в каждом городе, в каждом поселке, в каждой из 36 тыс. общин Франции!
И несмотря на это, влиятельные революционеры из буржуа­зии оказались настолько недальновидными, что они приняли все меры к тому, чтобы народ, бедняки, единственные всей душой бросившиеся в революцию, не имели особенно значительной доли участия в государственных, городских и общинных делах; они всеми силами противились тому, чтобы революция зарождалась и совершалась народом на местах, в городах и деревнях.
Для того чтобы из декретов Собрания вышло что-нибудь жизненное, нужен был беспорядок. Нужно было, чтобы в каждом маленьком местечке энергические люди — патриоты, ненавидящие старый режим, — завладели муниципалитетом хотя бы силой, чтобы они произвели в местечке революцию, чтобы был нарушен весь обычный порядок жизни, чтобы прежним властям перестали повиноваться. Кроме того, для того только, чтобы революция политическая могла совершиться, революция уже должна была быть в значительной мере социальной.
Нужно было, чтобы крестьяне сами захватили отнятую у них общинную землю и вспахали захваченную землю, не ожидая приказа свыше: такой приказ, разумеется, никогда не явился бы. Нужно было, чтобы в каждой деревне началась новая жизнь. Но без беспорядка, без большого социального беспорядка, этого про­изойти не могло.
А законодатели именно этому-то беспорядку и хотели воспре­пятствовать!..
Они не только лишили народ участия в управлении, передав в силу муниципального закона 18—30 декабря 1789 г. все уп­равление в руки активных граждан и исключив под именем пас­сивных граждан бедных крестьян и почти всех городских рабочих. Они не только передали таким образом всю власть в провинции в руки сельской и городской буржуазии, но еще усиливали власть этой буржуазии, чтобы помешать бедноте продолжать свои бунты.
А между тем только эти бунты и дали возможность впослед­ствии, в 1792 и 1793 гг., нанести последний удар старому по­рядку*.
* Читатель с интересом прочтет у Олара (Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1902, с. 73—86) те страницы, где он пока­зывает, как Собрание старалось помешать тому, чтобы власть попала в руки народа. Замечание Олара относительно запрещения законом 14 октября 1790 г. жителям общин собираться для обсуждения своих дел чаще чем раз в год для выборов вполне справедливо.
Итак, вот какую картину представляло собой положение дел.
Крестьяне, начавшие революцию, отлично понимали, что еще ничего не сделано. Отмена личной зависимости только пробудила их надежды. Теперь нужно было уничтожить тяжелую фактиче­скую экономическую зависимость — навсегда и, конечно, без выкупа. Кроме того, крестьяне стремились вернуть себе свои об­щинные земли. Они прежде всего хотели сохранить за собой то, что было захвачено ими революционным путем в 1789 г., а для этого нужно было добиться законного утверждения совершив­шихся фактов. То, чего им не удалось вернуть себе из этих зе­мель, они хотели получить теперь, не подпадая за это под кару закона о военном положении.
Но буржуазия всеми силами сопротивлялась этим двум на­родным требованиям. Она воспользовалась крестьянским движе­нием 1789 г. для борьбы с феодализмом, для первых нападений на неограниченную власть короля, дворянства и духовенства. Но как только начатки буржуазной конституции были проведены Собранием и приняты королем (за которым, впрочем, были остав­лены право и возможность нарушать эту конституцию), буржуа­зия остановилась, испугавшись слишком быстрого развития рево­люционного духа в народе.
Буржуазия предвидела, что имения помещиков перейдут в ее руки, и она хотела получить эти имения в целости, со всеми добавочными доходами, которые представляли собой старые кре­постные повинности, превращенные теперь в денежные платежи. Впоследствии, думала буржуазия, видно будет, не выгоднее ли станет уничтожить все остатки этих повинностей, и тогда это будет произведено законным образом, «методически», «в по­рядке». А если только допустить беспорядок, то кто знает, где остановится народ? Ведь уже и теперь он поговаривает о «равен­стве», об «аграрном законе», об «уравнении состояний», о том, что «фермы не должны превышать 50 десятин!»
Что касается городских ремесленников и всего рабочего го­родского населения, то здесь происходило то же самое, что и в деревне. Учреждения цеховых мастеров и гильдийских, из которых монархия сделала орудия угнетения труда, были отменены. Остатки феодальной зависимости, еще существовавшие в очень многих городах, были уничтожены народными восстаниями лета 1789 г. Владельческие суды исчезли в городах и судьи избира­лись народом из среды имущей буржуазии.
Но все это было, в сущности, очень немного. В промышлен­ности стояла безработица, хлеб продавался по страшно высоким ценам. Рабочая масса готова была терпеть и ждать, лишь бы только подвигалась работа для установления Свободы, Равенства и Братства. Но так как этого не делалось, она начинала терять терпение. Рабочие стали требовать, чтобы Парижская коммуна, городские управления Руана, Нанси, Лиона и т. д. сами взяли на себя закупку съестных припасов и продавали хлеб по той же цене, по какой покупали его. Они требовали, чтобы на хлеб, ссы­панный в амбары у купцов и еще не проданный, была назначена такса, чтобы были изданы законы против роскоши, чтобы бога­тые были обложены обязательным и прогрессивным налогом! Во­обще народ волновался. Но тогда буржуазия, которая с 1789 г. запаслась оружием, в то время как «пассивные граждане» оста­вались безоружными, выходила на улицу, развертывала красное знамя (в знак того, что объявлено военное положение), давала народу приказ разойтись и расстреливала бунтовщиков в упор. Так случилось в Париже в июле 1791 г., так было почти повсюду во Франции.
Революция останавливалась. Королевская власть начинала чувствовать, что возвращается к жизни. Дворяне-эмигранты в Кобленце и в Митаве потирали себе руки*. Богатые поднимали голову и пускались в отчаянные спекуляции.
* Германские королевства и Российская империя, конечно, приняли их с рас­простертыми объятиями.
Таким образом, начиная с лета 1790 г. вплоть до июня 1792 контрреволюция могла считать себя торжествующей.
Вполне естественно, впрочем, что революция, настолько глубо­кая, как та, которая совершалась между 1789 и 1793 гг., должна была время от времени останавливаться и даже идти назад. Ста­рый порядок располагал громадными силами, и эти силы после первого поражения непременно должны были вновь сплотиться, чтобы преградить дорогу новому духу времени.
Вот почему в реакции, наступившей с первых месяцев 1790 и даже с декабря 1789 г., нет ничего удивительного. Но если эта реакция оказалась настолько сильной, что могла продолжаться до июня 1792 г., если, несмотря на все преступления двора, она могла возрасти настолько, чтобы в 1791 г. дело революции оказа­лось вновь под сомнением, — это зависело от того, что реакция была делом не одного только дворянства и духовенства, собравшихся вокруг королевского знамени. Сама буржуазия — эта новая сила, создавшаяся благодаря той же революции, принесла свою умелость в делах, свою любовь к «порядку» и собственности и свою ненависть к беспорядку народных волнений на поддержку тех, кто стремился остановить революцию. Вместе с тем очень мно­гие образованные люди — интеллигенты, пользовавшиеся доверием народа, отвернулись от него, как только завидели первые проблески истинно народного восстания, и поспешили стать вновь в ряды за­щитников порядка, чтобы обуздать народ и положить предел его стремлениям к равенству.
Усилившиеся таким образом и сплотившиеся против народа контрреволюционные элементы повели дело так успешно, что если бы крестьяне не продолжали волноваться, а городское население не поднялось снова в конце лета 1792 г., то революция останови­лась бы, не успев сделать ничего прочного.
Вообще положение дел в 1790 г. было довольно мрачное. «Бес­стыдно установилась настоящая аристократия богатых, — писал Лустало уже 28 ноября 1789 г. в своей газете «RevolutionsdeParis». — Кто знает, не будет ли уже теперь преступлением против нации сказать, что нации принадлежит верховное право?»* Между тем с того времени реакция еще более окрепла и росла с каждым днем.
* Цит. по: Олар А. Указ. соч., с. 89. Читатель найдет у Олара подробный разбор всего того, что Собрание сделало в антидемократическом духе.
В своем обширном труде по политической истории Великой ре­волюции Олар показал, какое противодействие встречала идея республиканской формы правления среди буржуазии и интеллиген­ции того времени, даже тогда, когда измена двора и монархистов делали уже республику неизбежной. И действительно, тогда как в 1789 г. революционеры действовали так, как будто бы хотели совершенно обойтись без королевской власти, немного позднее среди самих же революционеров стало обозначаться монархическое дви­жение, все ярче и сильнее, по мере того как упрочивалась консти­туционная власть Собрания*. Можно даже сказать, что после 5 и 6 октября 1789 г. и после бегства короля в июне 1791 буржуазия и ее духовные вожди все более и более проникались монархическими чувствами всякий раз, когда народ выступал как револю­ционная сила.
* Интересное указание на такое настроение мы находим, между прочим, в письмах M-meJullien. «Итак, я выздоровела, — пишет она, — от своей римской лихорадки, которая, впрочем, никогда не доводила меня до республиканства, потому что я боялась гражданской войны. Я остаюсь вместе со всевозможными животными в священном ковчеге конституции... Быть в Париже спартанкой или римлянкой — значит быть немножко гуронкой» (намек на дикаря Гурона в романе Вольтера). В другом письме она про­сит своего сына: «Расскажи мне, не превратились ли якобинцы в фейянов» (Фейянский клуб был клубом монархистов). См.: Journal d'une bourgeoise pendant la Revolution. Publ. par Ed. Lockroy. Paris, 1881, p. 31, 32, 35).
Это — факт очень важный. При этом не нужно забывать, что самым существенным для буржуазии и ее представителей было, как тогда выражались, сохранение имуществ. Вопрос о сохранении приобретенной собственности проходит красной нитью через всю революцию, вплоть до падения жирондистов*. Можно даже с уверенностью сказать, что если республика так пугала буржуазию и даже самых ярых якобинцев (кордельеры, напротив, охотно при­нимали ее), то именно потому, что народ связывал с понятием о республике понятие о равенстве; а это последнее выражалось в идеале равенства состояний и аграрного закона, составлявших боевой клич «уравнителей», коммунистов, экспроприаторов — «анархистов» того времени.
* Один Марат осмелился поставить на своей газете следующий эпиграф: «Ut redeat miseris abeat fortuna superbis» (Богатство да оставит богатых и перейдет к бедным). Недаром его так ненавидели буржуазные револю­ционеры.
И буржуазия поспешила положить предел революции именно для того, чтобы помешать народу нарушить «священный принцип» собственности. Еще в октябре 1789 г. Собрание приняло извест­ный закон о военном положении, позволявший расстреливать вос­ставших крестьян, как только на улицу выступал мэр или другой городской чиновник с красным флагом; а позднее, в июле 1791 г., оно воспользовалось этим законом, чтобы избивать парижский народ. Точно так же старалось оно помешать прибытию провинциа­лов — людей из народа — в Париж, на праздник Федерации 14 июля 1790 г. Оно приняло затем ряд мер против местных ре­волюционных обществ, составлявших всю силу народной револю­ции, рискуя убить этим то самое, что было зародышем его собст­венной власти.
С самого начала революции по всей Франции возникли тысячи политических союзов. Тут были не только первичные собрания, или собрания выборщиков, о которых мы говорили выше (гл. XXIV) и не только многочисленные клубы якобинцев, свя­занные с главным их обществом в Париже. Тут были главным об­разом секции, народные общества (Societespopulaires) и братские общества (Societesfraternelles), возникавшие самостоятельно и часто без всяких формальностей. Это были тысячи местных коми­тетов и местных властей, почти независимых, становившихся на место королевской власти и помогавших распространять в народе мысль об уравнивающей социальной революции.
Вот эти-то тысячи местных центров буржуазия ревностно ста­ралась раздавить, парализовать или по крайней мере расстроить, и это настолько удалось ей, что в городах и местечках значительно большей половины Франции монархическая, клерикальная и дво­рянская реакция стала брать верх.
Скоро начались судебные преследования, и в январе 1790 г. Неккер добился приказа об аресте Марата, решительно ставшего на сторону народа, бедноты. Из опасения народного бунта для ареста этого трибуна была вызвана пехота и кавалерия; его ти­пографский станок был сломан, а самому ему пришлось в самый разгар революции бежать в Англию. Вернувшись четыре месяца спустя, он вынужден был все время скрываться, а в декабре 1791 г. он должен был еще раз переехать на ту сторону Ла-Манша.
Одним словом, защитники собственности так усердно постара­лись сломить порыв народного движения, что остановили и самую революцию. Но по мере того как создавалась власть буржуазии, возрождалась и власть короля.
«Истинная революция, враг распущенности, упрочивается с каж­дым днем», — писал монархист Малле дю Пан в июне 1790 г. И действительно, три месяца спустя контрреволюция уже почув­ствовала себя настолько сильной, что усеяла трупами улицы города Нанси.
Вначале революционный дух мало коснулся армии, состоявшей в то время из наемников, отчасти иностранцев: немцев и швейцар­цев. Но мало-помалу он стал проникать и туда. Этому способство­вал, между прочим, праздник Федерации, к участию в котором в качестве граждан были приглашены делегаты от солдат. И вот в августе 1790 г. произошел ряд волнений среди войск в разных местах, особенно же в гарнизонах восточных городов. Солдаты требовали, чтобы офицеры отдали отчет в суммах, проходивших через их руки, и возвратили солдатам то, что они задержали из солдатских денег. Суммы такого рода достигали громадных разме­ров. В некоторых гарнизонах они доходили от 100 тыс. ливров до 240 тыс. (в одном полку провинции Beauce) и даже до 2 млн.
Брожение все росло; но так как часть солдат, забитых долгой службой, оставалась на стороне офицеров, то контрреволюционеры воспользовались этим, чтобы вызвать столкновения и кровавые стычки между самими солдатами. В Лилле, например, четыре полка вступили в драку между собой — роялисты с патриотами — и оста­вили на месте 50 убитых и раненых.
Очень вероятно, что начиная с конца 1789 г., когда заговор­щическая деятельность роялистов начала развиваться, особенно среди офицеров войск, стоявших в восточной Франции и находив­шихся под командой Буйе, в планы заговора вошло воспользо­ваться первым же солдатским бунтом, чтобы потопить его в крови при помощи роялистских полков, оставшихся верными своим на­чальникам.
Такой случай скоро представился в городе Нанси.
Узнав о брожении среди военных, Национальное собрание про­вело 6 августа 1790 г. закон, уменьшавший численность армии и запрещавший солдатам устраивать в полках ассоциации для обсуж­дения дел; но вместе с тем тот же закон предписывал офицерам немедленно дать денежный отчет своим полкам.
Как только весть об этом законе получилась в Нанси, 9 ав­густа, солдаты, особенно швейцарский полк Шатовье (Chateauvieux, состоявший главным образом из уроженцев ваадтского и женев­ского кантонов), потребовали от своих офицеров отчеты. Затем они захватили кассу полка, приставили к ней своих часовых и обрати­лись к начальству с угрожающими заявлениями. Вместе с тем они послали восемь человек делегатов в Париж, чтобы изложить дело перед Национальным собранием. Подозрительные движения авст­рийских войск, происходившие на границе, усиливали брожение.
В это время Собрание, обманутое ложными сведениями из Нанси, а также под влиянием командира национальной гвардии Лафайета, которому буржуазия вполне доверяла, издало 16 ав­густа декрет, в котором солдаты города Нанси осуждались за на­рушение дисциплины, а гарнизонам и национальной гвардии, сто­явшим в департаменте Мерт, предписывалось «усмирить восстав­ших». Делегаты недовольных солдат были арестованы, а Лафайет издал с своей стороны циркуляр, приглашавший национальную гвардию соседних с Нанси местностей выступить против восстав­шего гарнизона.
Между тем в самом Нанси дело, по-видимому, улаживалось мирно. Большинство восставших даже подписало «акт раскаяния». Нороялистамэтобыло, очевидно, несруки*.
* См.: Grande details par pieces authentiques de 1'affaire de Nancy. Paris, 1790; «Detail tres exact des ravages commis... a Nancy. Paris, 1790, Relation exacte de ce qui s'est passe a Nancy le 31 Aout 1790; Le sens commun du bonhomme Richard sur 1'affaire de Nancy. Philadelphie [179?] и другие бро­шюры из богатой коллекции Британского музея, т. 7, 326, 327, 328, 962.
28 августа Буйе вышел из Меца во главе 3 тыс. верных солдат с твердым намерением нанести восставшим в Нанси желанный решительный удар.
Двойственное поведение департаментской директории и муници­палитета города Нанси помогло ему осуществить свой план, и в то время когда все еще могло уладиться мирно, Буйе поставил гарнизону всевозможные условия и вступил с ним в бой. Солдаты Буйе произвели в Нанси страшную бойню; они убивали не только восставших, но и мирных граждан и грабили дома.
Три тысячи трупов на улицах — таков был результат этой битвы, за которой последовали «законные преследования»: 32 сол­дата были приговорены к казни и колесованы; 41 — был отправ­лен в каторжные работы.
Король поспешил одобрить «хорошее поведение г-на Буйе» в особом письме; Национальное собрание послало благодарность убийцам, а парижский муниципалитет устроил похоронное торже­ство в честь убитых в сражении победителей. Никто не осмелился протестовать. Робеспьер молчал, подобно другим. Так оканчи­вался 1790 год. Реакция с оружием в руках брала верх.
XXIX
БЕГСТВО КОРОЛЯ. РЕАКЦИЯ. КОНЕЦ УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ
Великая революция полна самых трагических событий. Взятие Бастилии, поход женщин на Версаль, осада Тюильри и казнь ко­роля прогремели по всему миру. Мы с детства помним дни этих событий.
Но рядом с этими великими днями были другие дни, не менее важные по своим последствиям. О них часто забывают, хотя они имели, по нашему мнению, еще большее значение для выражения духа революции в известный момент и для определения ее дальнейшего пути. Так, для свержения монархии самым важным днем революции, лучше всего выразившим первый ее период и придав­шим всему последующему ходу событий известный народный ха­рактер, было 21 июня 1791 г. — та памятная ночь, когда неизвест­ные люди из народа задержали в Варение короля и его семью как раз в то время, когда они уже готовы были переехать границу и броситься в объятия иностранных армий. С этого дня начина­ется быстрое падение монархии. Народ выступает на сцену и от­тесняет на задний план политических вожаков.
Само это событие хорошо известно. Чтобы дать королю воз­можность убежать из Парижа за границу и стать там во главе эмигрантов и немецких войск, был устроен целый заговор. План его составлялся при дворе еще в сентябре 1789 г., и, по-видимому, Лафайет знал о нем*.
* См. письмо графа д'Эстен к королеве, черновик которого был найден впо­следствии и напечатан: DeuxAmisdelaLiberte. Histoire de la Revolution de France. Paris, 1792. t. 3, p 101—104; атакже: Blanc L. Histoire de le Revolution francaise, v. 1—3, Paris, 1852, v. 3, p. 175—176.
Что роялисты видели в этом бегстве средство избавить короля от опасности и вместе с тем подавить революцию, это вполне по­нятно. Но этому плану способствовали и революционеры из бур­жуазии. Они думали, что раз Бурбоны уедут из Франции, можно будет посадить на престол Филиппа Орлеанского и получить от него буржуазную конституцию, не прибегая к всегда опасной для них помощи народных бунтов.
Народ расстроил этот план.
«Неизвестный» человек — почтосодержатель Друэ узнает ко­роля в одной деревне, на пути к границе. Но королевская карета уже мчится дальше. Тогда Друэ и его приятель Гильом верхом пу­скаются во весь дух за ней. Они знают, что по лесам вдоль дороги рыщут гусары, которые выехали встретить королевский экипаж в Пон-де-Сомм-Вэль, но, не дождавшись его и испугавшись враж­дебного отношения народа, скрылись в лесу. Друэ и Гильому уда­ется, однако, пробираясь по известным им тропинкам, избегнуть гусарских патрулей; но карету короля они догоняют уже только в городе Варение, где она задержалась вследствие непредвиденного обстоятельства, так как в условленном месте, в Верхнем городе, по ею сторону реки, не оказалось ни подставных лошадей, ни конвоя гусаров. Тогда Друэ, пользуясь остановкой кареты, заезжает окольной улицей вперед и едва успевает забежать к одному прия­телю, кабатчику: «Хороший ты патриот?» — «Еще бы!» — «Так бежим задержать короля!»
Прежде всего они, не поднимая шума, заграждают путь тяже­лой королевской карете, поставив поперек дороги на мосту через Эр случайно оказавшуюся там телегу с мебелью. Затем в сопро­вождении четырех или пяти граждан, вооруженных ружьями, они задерживают беглецов в тот самый момент, когда экипаж, спу­скаясь из Верхнего города к мосту, ведущему через Эр, въезжал под свод церкви Сен-Жансу, под которым проходила главная улица*.
* Из брошюры, имеющейся в коллекции революционных брошюр в Британ­ском музее (Rapport... sommaireetexactde 1'arrestationduroiaVarennesprosClermont, parBayon, commandantdu 7-ebataillondela 2-е division. — брошюра в 7 стр., без обозначения места и года издания, но, несомненно, того времени, занесенная в каталог музея под пометкой F 893 (13))— оказывается возможным, что у Друэ были сначала только подозрения насчет путешественников и что их подтвердил в Сент-Менегу или, вернее, уже в Варение, посланный Байона. Байон был один из добровольцев, по­сланных из Парижа Лафайетом утром 21 июня в погоню за королем. Доскакав до Saintrix (или Chantrix), не доезжая до Шалона (около 140 верст от Парижа), он, вероятно, был уже больше не в силах скакать дальше и послал своего сына, говорит он (но откуда взялся этот сын в Шантри?), или, по другим источникам, Жана Ланьи, сына почтосодержателя в Шан­три — Ж.-Б. Ланьи с письменным приказом остановить карету короля. Воз­можно также, что Людовика XVI уже узнал в Шантри Габриель Балле — молодой человек, недавно женившийся на одной из дочерей Ж.-Б. Ланьи и побывавший в Париже во время праздника Федерации. Этот Балле ехал форейтором королевского экипажа до Шалона и там рассказал секрет.
Друэ и его товарищи заставили тогда путешественников, не­смотря на их протесты, выйти из экипажа, и в ожидании, пока чи­новники муниципалитета соберутся для проверки паспорта, короля и его семью ввели в комнату при бакалейной лавке некоего Coca. Там короля уже окончательно признал один живший в Варение бывший судья, и королю пришлось отказаться от своей роли лакея при «госпоже Корф» (с паспортом госпожи Корф, добытым через русского посла, ехала королева Мария-Антуанета).
Co свойственной ему изворотливостью Людовик XVI начал тогда же ссылаться в оправдание своего бегства на то, что его семье грозила в Париже опасность со стороны герцога Орлеанского. Но народ не поддался обману. Он сразу понял планы и измену короля. В Варение забили в набат, и звуки колоколов разнеслись среди ночи из Варенна по окрестным деревням. На их призыв стали сбегаться отовсюду крестьяне, вооруженные вилами и дубинами. Они и сторожили короля в ожидании рассвета. У дверей лавки часовыми стояли два крестьянина с вилами.
Тысячами стекались крестьяне всю ночь и все следующие дни на дорогу между Варенном и Парижем, мешая передвижению гусаров и драгун Буйе, на которых король рассчитывал для своего бегства. В Сент-Менегу забили в набат уже тотчас после отъезда королевской кареты; то же самое было и в Клермоне. В Сент-Менегу народ даже обезоружил драгун, явившихся сопровождать короля, и теперь братался с ними. В Варение 60 немецких гусаров, прибывших туда 21-го, чтобы охранять короля до его встречи с Буйе, и стоявших в Нижнем городе, по ту сторону Эр, под командой подпоручика Рорига, почему-то не показывались. Их офицер даже исчез, и о нем никогда больше ничего не узнали. Что же касается солдат-гусаров, то они целый день пили с жителями (которые не обижали их, а, наоборот, старались братским отношением привлечь на свою сторону), и теперь, ночью, они не проявили к ко­ролю никакого участия. Некоторые из них пили с народом и кри­чали: «Да здравствует нация!» Тем временем все городское населе­ние, поднятое на ноги набатом, сбегалось к лавке Coca.
Все пути к Варенну были немедленно забаррикадированы, чтобы помешать уланам Буйе войти в город. А с рассветом в толпе начали раздаваться крики: «В Париж! В Париж!»
Крики еще более усилились, когда около 10 часов утра приска­кали два комиссара, посланные — один Собранием, а другой Лафай­етом, чтобы задержать короля и его семью. «Пусть они едут! Пусть непременно едут! Мы силой втащим их в экипаж!» — в ярости кри­чали крестьяне, которые отлично понимали, что Людовик XVI ста­рается только выиграть время до прибытия уланов Буйе. Тогда, уничтожив предварительно компрометирующие бумаги, которые он увозил с собой, король и его семья решили, наконец, что им ни­чего не остается, как подчиниться толпе и отправиться в путь.
Народ вез их пленниками в Париж. Королевская власть поги­бала, и погибала с позором.
14 июля 1789 г. королевская власть потеряла Бастилию, свой оплот, свою крепость; но за ней оставалась ее нравственная сила, ее обаяние. Три месяца спустя, 6 октября, король сделался залож­ником революции; обаяние пострадало, но монархический прин­цип продолжал еще жить. Король, вокруг которого группировались имущие классы, еще обладал громадной силой. Даже якобинцы не решались нападать на него.
Но в эту ночь, которую король, переодетый лакеем, провел под стражей крестьян в лавке деревенского лавочника в обществе пат­риотов, при свете сальной свечки, вставленной в фонарь, в эту ночь, когда кругом били в набат, чтобы помешать королю передаться иностранцам и изменить своему народу, когда крестьяне сбежались, чтобы вернуть его пленником в руки парижского народа, в эту ночь королевская власть рушилась навеки. Король, бывший когда-то символом национального единства, терял теперь всякое значение, становясь символом международного объединения тиранов против народов. Это падение отразилось даже на всех тронах Европы.
Вместе с тем народ выступал на сцену, чтобы толкать вперед политических вожаков. Друэ, действующий по собственной ини­циативе и разрушающий все планы политических мудрецов, этот крестьянин, по собственному вдохновению пускающий вскачь свою лошадь по горам и долам в погоню за королем, — это символ са­мого народа, который с этой минуты во все критические моменты революции будет брать дело освобождения в свои руки и руково­дить политиками.
Вторжение народа в Тюильри 20 июня 1792 г., нападение па­рижских предместий на Тюильри 10 августа 1792 г., низвержение короля и все последующее — все эти великие события теперь бу­дут вытекать одно из другого с исторической неизбежностью.
План короля, когда он решился бежать, состоял в том, чтобы стать во главе войска, находившегося под начальством Буйе, и при поддержке немецкой армии идти на Париж. Что думали делать роялисты, когда столица будет завоевана ими, это теперь известно в точности. Все патриоты были бы арестованы: списки для этого были уже заготовлены. Одни из патриотов были бы казнены, дру­гие — сосланы или посажены в тюрьму. Затем были бы отменены все декреты, изданные Собранием для установления конституции или против духовенства; восстановлен был бы старый порядок с его сословиями и классами, и вновь введены были бы при помощи во­оруженной силы и казней десятины для духовенства, феодальные повинности для помещиков, право охоты и вообще все феодальные права старого времени.
Таков был план роялистов, и они даже не скрывали его. «По­годите, господа патриоты, — говорили они повсюду, — скоро вы по­платитесь за все ваши преступления!»
Народ, как мы видели, разрушил этот план. Король, задержан­ный в Варенне, был привезен в Париж и отдан под надзор патрио­тов из парижских предместий.
Казалось бы, что теперь революция должна была двинуться вновь исполинскими шагами по пути своего неизбежного развития. Раз измена короля доказана, что же оставалось, как не объявить его низложенным, уничтожить старые, феодальные учреждения и ввести демократическую республику?
Но ничего этого не произошло. Напротив того, через месяц после Вареннского бегства восторжествовала реакция и буржуазия поспешила вновь выдать королевской власти отпускную ее пре­ступлений и свидетельство о неприкосновенности.
Народ сразу понял истинное положение дел. Он понял, что оставить короля на престоле, как ни в чем не бывало, совершенно невозможно. Водворенный снова во дворец, он опять примется за заговоры и еще более усердно поведет тайные переговоры с Ав­стрией и Пруссией. Раз ему невозможно выехать из Франции, он усерднее прежнего будет стараться ускорить иностранное нашест­вие. Это было совершенно ясно, тем более что король ничему не научился из опыта, пережитого им. Он продолжал отказывать в своей подписи декретам, направленным против духовенства и по­мещичьих прав. Низложить его теперь же становилось, следова­тельно, необходимостью.
Народ в Париже и в значительной мере в провинциях так и по­нял дело. В Париже на другой же день после 21 июня принялись уничтожать бюсты Людовика XVI и стирать королевские надписи. Толпа наводнила Тюильри; на открытом воздухе прямо говорили против королевской власти, требовали низложения короля. Когда герцог Орлеанский вздумал проехаться по Парижу с улыбкой на устах в надежде выловить себе корону, от него холодно отверну­лись: народ больше не хотел никакого короля. Кордельеры открыто требовали в своем клубе республики и подписали адрес, в котором единогласно объявляли себя врагами королей, «тираноубийцами». Городское управление Парижа сделало заявление в том же смысле. Парижские секции объявили себя в непрерывном заседании; люди в шерстяных колпаках и с пиками вновь появились на улицах; чувствовался канун нового 14 июля. И народ действительно готов был вступить в действие, чтобы окончательно свергнуть королев­скую власть.
Под влиянием толчка, данного народным движением, Нацио­нальное собрание тоже действовало решительнее. Оно стало посту­пать так, как будто короля больше не было. Разве бегство короля не было уже актом отречения? Собрание взяло в свои руки исполни­тельную власть: оно отдавало приказания министрам, вело дипломатические сношения. В течение приблизительно двух недель Франция жила без короля.
Но вдруг буржуазия меняет фронт, отрекается от того, что она делала до сих пор, и становится в открытую вражду к республи­канскому движению. В том же направлении внезапно меняется и поведение Собрания. В то время как все «народные» и «братские» общества, развившиеся по всей Франции со времени революции, требуют низложения короля. Клуб якобинцев, состоящий из бур­жуазных государственников, отвергает в принципе республику и высказывается за сохранение конституционной монархии. «Слово республика пугает гордых якобинцев», — говорит Реаль на трибуне в их клубе. Самые крайние из них, в том числе Робеспьер, боятся зайти слишком далеко; они не решаются высказаться за низверже­ние короля и, когда их называют республиканцами, говорят, что на них клевещут.
Учредительное собрание, так решительно настроенное 22 июня, вдруг берет все обратно и 15 июля поспешно выпускает декрет, в котором старается оправдать короля и выступает против его низ­ложения — против республики. Требовать республики становится теперь преступным.
Что же такое произошло за эти 20 дней? Что заставило рево­люционных вожаков так внезапно переменить фронт? Что убедило их в необходимости удержать Людовика XVI на престоле? Не выразил ли он раскаяния? Не дал ли он каких-нибудь гарантий в том, что подчинится конституции? Ничего подобного не было!
Все дело в том, что вожаки революции вновь увидели призрак, ужаснувший их 14 июля и 6 октября 1789 г., — призрак народного восстания. Теперь, как в 1789 г., люди с пиками опять было вышли на улицу и провинции, по-видимому, были близки к восстанию. Уже один вид тысяч крестьян, сбежавшихся при звоне набата на дорогу провожать короля в Париж, нагнал страх на имущие классы. А теперь парижский народ поднимался, вооружался и настаивал на продолжении революции. Он требовал республики, отмены фео­дальных прав, равенства на деле. «Аграрный закон», такса на хлеб, налоги на богатых были близки к осуществлению!
«Нет! Лучше король-изменник, лучше иностранное нашествие, чем успех народной революции!» — решили богатые.
Вот почему Собрание поспешило положить конец республикан­ской агитации, наскоро издав 15 июля декрет, выгораживавший короля, возвращавший ему трон и объявлявший преступником вся­кого, кто будет стремиться к тому, чтобы революция продолжала свое шествие.
После чего якобинцы — эти якобы вожаки революции, — поко­лебавшись один день, отделились от республиканцев, которые предлагали устроить 17 июля на Марсовом поле грозную народ­ную демонстрацию против монархии. Тогда уверенная в своей силе контрреволюция собрала буржуазную национальную гвардию под начальством Лафайета, направила ее против безоружного народа, собравшегося на Марсовом поле вокруг «алтаря отечества», где подписывалась республиканская петиция, заставила выкинуть красное знамя, т. е. объявить военное положение, и устроила из­биение народа, республиканцев.
С этого момента начался период открытой реакции, проявляв­шейся все резче и резче вплоть до весны 1792 г.
Республиканцы, подписавшие на Марсовом поле петицию о низ­ложении короля, конечно, подверглись преследованиям. Дантону пришлось на время уехать в Англию (в августе 1791 г.). Робер (искренний республиканец, редактор «RevolutionsdeParis»), Фрерон, а в особенности Марат вынуждены были скрываться.
Воспользовавшись моментом паники, буржуазия поспешила еще больше ограничить избирательные права народа. Собрание поста­новило, что для получения права быть выборщиком, нужно было, кроме платежа прямых налогов в размере 10 рабочих дней, еще владеть в собственность или в пользование недвижимым имущест­вом, оцененным в 150—200 рабочих дней, или же держать в аренде участок земли, стоимостью в 400 рабочих дней. Крестьяне таким образом оказались совершенно лишенными политических прав.
После 17 июля стало опасным называться или даже считаться республиканцем, и скоро стали называть «развращенными людьми», «которым нечего терять и которые могут только выиг­рать от беспорядка и анархии», всех тех, кто требовал низложения короля и провозглашения республики. |Мало-помалу буржуазия становилась все смелее и смелее; и когда 14 сентября 1791 г. король явился в Собрание, чтобы торжественно принять конституцию и присягнуть ей (в тот же самый день он изменил ей), его встретили явно роялистской демонстра­цией, а парижская буржуазия устроила ему и королеве восторженную встречу.
Две недели спустя Учредительное собрание закончило свое су­ществование, и это послужило конституционалистам новым поводом для выражения своих монархических чувств по отношению к Людовику XVI. Управление страной переходило теперь в руки Законодательного собрания (Assembleelegislative), избранного на основании ограниченного избирательного права и, несомненно, более консервативного, чем Учредительное собрание. А реакция все усиливалась! К концу 1791 г. лучшие револю­ционеры стали совершенно отчаиваться в революции. Марат считал ее погибшей. «Революция не удалась», — писал он в своей газете «Друг народа». Он настаивал, чтобы революционеры обратились к народу, но никто его не слушал. «Стены Бастилии разрушила ведь кучка бедняков, — писал он в своей газете 21 июля. — Пусть обратятся к ним — и они снова проявят себя так же, как и в первые дни; они готовы теперь, как и тогда, бороться с тира­нами. Но тогда они могли действовать свободно, а теперь они свя­заны-». Связаны вожаками. «Патриоты не смеют более пока­заться на улицу, — писал тот же Марат 15 октября 1791 г. — а враги свободы наполняют трибуны Сената (т. е. Законодатель­ного собрания) и находятся повсюду».
Вот во что обращалась революция по мере того, как реакция одерживала верх.
Те же слова отчаяния повторял Камилл Демулен в Якобин­ском клубе 24 октября 1791 г. «Реакционеры, — говорил он, — обратили в свою пользу июльские и августовские движения 1789 г Придворные фавориты, чтобы обмануть народ, говорят теперь о на­родном верховенстве, о правах человека, о равенстве всех граждан и наряжаются в мундиры национальной гвардии, чтобы получить или даже купить места офицеров этой гвардии. Вокруг них со­брались те, кто поддерживает трон. Демоны аристократии про­явили адскую ловкость».
Прюдом открыто говорил, что нации изменяют ее представи­тели, а войску — его начальники.
Но Прюдом и Демулен все-таки могли еще показываться; та­кому же народному революционеру, как Марат, приходилось скры­ваться по подвалам в течение нескольких месяцев, иногда не зная даже, где найти приют для ночлега. Верно было сказано о нем, что он защищал народное дело, держа голову на плахе. Дантон едва избегнул ареста, уехав на время в Лондон.
Сама королева в переписке со своим другом Ферзеном, через которого она подготовляла иностранное нашествие и вступление немецких войск в столицу, сама королева отмечала «заметную пе­ремену в Париже». Народ не читает больше газет. «Их занимает только дороговизна хлеба и декреты», — писала она своему дружку 31 октября 1791 г.
Дороговизна хлеба — и декреты! Хлеб, необходимый для того, чтобы жить и продолжать революцию; его не хватало уже с октя­бря! И декреты, направленные против священников и эмигрантов, которые король отказывался утверждать! Стало быть, дух рево­люции еще был жив в народе.
Но измена была повсюду, и теперь уже известно, что в это самое время, т. е. в конце 1791 г., Дюмурье — жирондистский ге­нерал, командовавший войсками на востоке Франции, уже был в заговоре с королем. Он послал ему тайную записку о средствах остановить революцию! Эта записка была найдена после взятия Тюильри в железном шкафу Людовика XVI.
XXX
ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ. РЕАКЦИЯ 1791—1792 гг.
Новое Национальное собрание, избранное одними «активными» гражданами и принявшее название Национального Законодатель­ного собрания (AssembleeNationaleLegislative), открылось 1 ок­тября 1791 г., и с самого же начала король, ободренный дружест­венными демонстрациями толпившихся вокруг него дворянства и буржуазии, принял по отношению к новому Собранию высокомер­ный тон. Так же, как и в первых заседаниях Генеральных штатов, начались со стороны двора мелкие уколы, встречавшие лишь сла­бое сопротивление со стороны народных представителей. И не­смотря на это, когда король явился в Собрание, оно встретило его униженными знаками почтения и проявило самый восторженный энтузиазм. Людовик XVI говорил о постоянной гармонии и не­нарушимом доверии между Законодательным собранием и коро­лем. «Пусть любовь к отечеству объединит нас, а общая польза сделает неразлучными», — говорил король и в это же самое время подготовлял иностранное нашествие, долженствовавшее укротить конституционалистов и восстановить отдельное представительство трех сословий и все привилегии дворянства и духовенства.
Вообще начиная с октября 1791 г., в сущности даже с бегства короля и его ареста в Варение 21 июня, страх иностранного на­шествия охватил умы и стал главным предметом общих забот. В Законодательном собрании была правая сторона — фельяны, или конституционные монархисты, и левая — партия Жиронды, состав­лявшая промежуточное звено между полуконституционной и по­луреспубликанской буржуазией*. Но ни те, ни другие не занима­лись великими задачами, завещанными им Учредительным собра­нием. Ни установление республики, ни уничтожение феодальных прав не интересовало Законодательное собрание. Даже якобинцы, даже кордельеры точно сговорились не поднимать больше вопроса о республике. Страсти революционеров и контрреволюционеров разгорались и сталкивались только на самых второстепенных во­просах, вроде того, кому быть мэром Парижа.
* Она так называлась по имени провинции Жиронды из которой происходили главные члены этой партии.
Главную заботу теперь составляли вопрос о духовенстве и во­прос об эмигрантах. Они заслонили собой все остальные отчасти вследствие попыток контрреволюционных восстаний, организован­ных духовенством и эмигрантами, а также и потому, что эти воп­росы были тесно связаны с войной, близость которой чувствова­лась всеми.
Самый младший из братьев короля, граф д'Артуа, эмигрировал, как мы видели, еще 15 июля 1789 г. Другой брат его, граф Про­ванский, бежал одновременно с Людовиком XVI и добрался до Брюсселя. И тот и другой протестовали против принятия королем конституции. Он не может, говорили они, уступать прав старой мо­нархии, а потому его акт недействителен. Их протест был широко распространен роялистскими агентами по всей Франции и произ­вел большое впечатление.
Дворяне массами покидали свои полки или замки и эмигриро­вали, а остававшимся дома роялистам эмигранты грозили «разжа­лованием в буржуа», когда вернутся победителями дворяне. Эми­гранты, собравшиеся в Кобленце, Вормсе и в Брюсселе, открыто подготовляли контрреволюцию, которая должна была быть поддер­жана вторжением иностранных войск. Таким образом становилось все более и более очевидным, что король ведет двойную игру: ясно было, что все, что делается среди эмиграции, делается с его согла­сия.
30 октября 1791 г. Законодательное собрание решилось, нако­нец, принять меры против второго брата короля, Людовика-Стани­слава-Ксавье, герцога Прованского, которому Людовик XVI вручил в момент своего бегства декрет, назначающий его регентом, в слу­чае если сам он будет арестован. Теперь Собрание требовало от герцога Прованского, чтобы он вернулся во Францию не позже двух месяцев под угрозой потери своих прав на регентство. Через несколько дней (9 ноября) Собрание послало также всем эмигран­там приказ вернуться раньше конца года; иначе с ними поступят как с заговорщиками: сами они будут осуждены заочно, а их иму­щества конфискованы в пользу нации, «не нарушая, впрочем, прав их жен, детей и законных кредиторов».
Король утвердил декрет относительно своего брата, но нало­жил свое вето на второй декрет, касавшийся эмигрантов: он отка­зался его утвердить, равно как и другой декрет, которым предпи­сывалось священникам принести присягу конституции, причем в противном случае грозили арестовать их как подозрительных лиц, если в тех общинах, где они исправляют свою должность, произойдут какие-нибудь религиозные беспорядки. На этот декрет король также наложил свое вето.
Самым важным актом Законодательного собрания было объяв­ление войны Австрии. Австрия открыто готовилась к войне, чтобы вернуть Людовику XVI все права, какими он пользовался до 1789 г. Король и Мария-Антуанета побуждали к войне австрий­ского императора, а после неудачной попытки к бегству стали то­ропить его все настойчивее. Очень возможно, впрочем, что приго­товления Австрии затянулись бы еще надолго, может быть до весны, если бы войну не постарались, с другой стороны, вызвать жирондисты.
Несогласия в министерстве, где один член, Бертран де Мольвиль, был решительным противником конституционного строя, а другой, Нарбонн, хотел сделать из конституции опору трона, скоро привели к падению этих министров. Тогда в марте 1792 г. Людовик XVI призвал к власти жирондистское министерство, в ко­тором Дюмурье был министром иностранных дел, Ролан (т. е. в сущ­ности, госпожа Ролан) — министром внутренних дел, Де-Грав, ко­торого вскоре сменил Серван, — министром военным, Клавьер — министром финансов, Дюрантон — юстиции и Лакост — морским.
Нечего и говорить, что (как на это сейчас же указал Робес­пьер) переход власти к жирондистам не только не содействовал революции, но, наоборот, был полезен для реакции. Теперь, когда король согласился, как выражались при дворе, на «министерство из санкюлотов», умеренность стала всеобщим кличем. Единствен­ное, к чему это министерство толкало с ожесточением, вопреки предостережениям Марата и Робеспьера, — это к войне… И вот 20 апреля 1792 г. жирондисты восторжествовали. Австрии, или, как говорили тогда, «королю Богемии и Венгрии», была объявлена война.
Была ли эта война необходимостью? Жорес* поставил этот вопрос и привел для его разрешения много материалов того вре­мени. Заключение, к которому приводят эти материалы и к кото­рому пришел Жорес, то же самое, к какому приходили Марат и Робеспьер. Война не была необходимостью. Иностранные государи, конечно, боялись распространения республиканских идей во Фран­ции; но от этого до решимости лететь на помощь Людовику XVI было еще очень далеко. Начать такого рода войну они не решались. Войны желали в особенности жирондисты, и они толкали к ней, потому что видели в ней средство борьбы с королевской властью.
* Jaures J. Histoire socialiste, v. 2 La Legislative Paris, [1904] p 815.
Марат сказал по этому поводу глубокую правду без всяких фраз. «Вы стремитесь к войне», — говорил он, — потому что не хо­тите обратиться к. народу, чтобы при его помощи нанести королев­ской власти решительный удар. Действительно, обращению к на­роду с призывом к революции жирондисты и очень многие яко­бинцы предпочитали чужеземное нашествие. Оно должно было, по их мнению, разбудить общий патриотизм, обнаружить измену ко­роля и роялистов и привести таким образом к падению монархии без участия народного восстания. «Нам нужны громкие измены»,— говорил жирондист Бриссо, — человек, ненавидевший народ с его беспорядочными восстаниями и нападениями на собственность.
Итак, с одной стороны двор, а с другой — жирондисты дейст­вовали в одном и том же направлении, стремясь вызвать и ускорить вторжение чужеземцев во Францию. При таких условиях воина стала неизбежна, и она загорелась с ожесточением на целые 23 года со всеми своими последствиями, пагубными и для револю­ции, и для европейского прогресса вообще. «Вы не хотите обра­титься к народу, вы не хотите народного восстания, так получите войну и, может быть, разгром!» — говорил Марат. И сколько раз правдивость этих слов подтверждалась впоследствии!
Призрак вооруженного и восставшего народа, требующего от богатых своей доли национального богатства, не переставал ужасать людей, попавших во власть или приобретших благодаря клубам и газетам влияние на ход событий. Нужно сказать и то, что револю­ционное воспитание народа подвинулось вперед благодаря самой революции, и теперь он уже начинал требовать мер, проникнутых коммунистическим духом и способных сколько-нибудь сгладить экономическое неравенство.
Среди народа говорилось тогда об «уравнении состояний». Кре­стьяне, владевшие ничтожным клочком земли, и городские рабо­чие, страдавшие от безработицы, решались заговаривать о своем праве на землю. В деревнях требовали, чтобы ни один фермер не мог снимать больше 40 десятин земли, а в городах говорили, что каждый, кто хочет обрабатывать землю, должен иметь право на столько-то десятин.
Такса на жизненные припасы с целью предотвратить спекуля­цию на предметах первой необходимости, законы против спекуляторов, закупка муниципалитетами жизненных припасов и продажа их жителям по покупной цене, прогрессивный налог на богатых, принудительный заем и, наконец, высокий налог на наследства — все это обсуждалось в народе; те же требования проникали и в печать. Самое единодушие, с которым они выражались всякий раз, когда народ в Париже или в провинции одерживал победу, доказывает, что эти мысли были широко распространены среди обездоленной массы даже тогда, когда писатели из революционной среды не решались особенно громко высказывать их. «Неужели вы не замечаете, — писал Робер в мае 1791 г. в своих «Revolu­tionsdeParis», — что Французская революция, за которую вы бо­ретесь, говорите вы, как гражданин, представляет собой настоя­щий аграрный закон, проводимый в жизнь народом? Народ уже вернул себе свои права. Еще один шаг — и он вернет себе и свое имущество. Самое трудное уже сделано...»*
* RevolutionsdeParis, N 96, 1791, 7—14 mai, p. 247. — Цит. по: Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1902, ч 1, гл. IV.
Легко себе представить, какую вражду возбуждали эти требо­вания в буржуазии, которая только что расположилась спокойно наслаждаться приобретенными богатствами и новым, привилеги­рованным политическим положением в государстве. Об этом можно судить по тому страшному возбуждению, которое было вызвано в Париже в марте 1792 г. известием об убийстве крестьянами мэра города Этампа, некоего Симоно. Подобно многим другим буржуаз­ным мэрам, он расстреливал без суда восставших крестьян, и ни­кто против этого не протестовал. Но когда голодные крестьяне, требовавшие таксы на хлеб, убили, наконец, этого мэра пиками, то каким взрывом негодования отозвалась на это парижская бур­жуазия!
«Настал день, когда собственники, принадлежащие ко всем классам, должны, наконец, почувствовать, что они падут под ко­сой анархии», — жаловался Малле-дю-Пан в «MercuredeFrance»; и вслед за тем он советовал составить «объединение» собственни­ков против народа, против разбойников, проповедующих аграрный закон. Все стали тогда кричать против народа, Робеспьер — на­равне с другими. Один только священник Доливье (впоследствии его причисляли к «бешеным», к «анархистам») решился поднять голос в защиту народных масс и сказать, что «нация, действи­тельно, собственница своей земли».
«Нет такого закона, — говорил он, — который мог бы по спра­ведливости заставить крестьянина голодать, когда слуги и даже животные богатых не нуждаются ни в чем».
Что касается Робеспьера, то он поспешил заявить, что «аграр­ный закон — не что иное, как нелепое пугало, которым злонаме­ренные люди пугают глупцов». Он заранее высказывался против всякой попытки «уравнения состояний». Всегда стараясь идти в уровень с теми мнениями, которые брали перевес в данную ми­нуту среди прогрессивной части буржуазии, он и не подумал стать на сторону тех, кто шел с народом и кто понимал, что только урав­нительные и коммунистические стремления могут дать революции силу, нужную ей, чтобы завершить уничтожение феодального строя.
Эта боязнь народного восстания и его экономических послед­ствий побуждала вместе с тем буржуазию все теснее и теснее спла­чиваться вокруг престола и довольствоваться конституцией в том виде, в каком она была выработана Собранием, со всеми ее не­достатками и уступками королю. Вместо того чтобы идти вперед по пути республиканских идей, буржуазия и ее интеллигенция дви­гались в обратном направлении. Если в 1789 г. во всем, что делало третье сословие, можно было видеть республиканский, демократи­ческий дух, то теперь, по мере того как коммунистические и урав­нительные стремления росли в народе, те же самые люди станови­лись защитниками королевской власти; истинные же республи­канцы, вроде Томаса Пэна и Кондорсе, являлись представителями лишь ничтожного меньшинства среди образованной буржуазии. По мере того как народ становился республиканским, буржуазная ин­теллигенция пятилась назад, к конституционной монархии.